5 декабря 200 лет Афанасию ФЕТУ. До юбилея осталась неделя, но нескольким друзьям-писателям так невтерпеж, что их заметки возникли с ориентацией на дату по новому стилю. Ну, коли так, пора и мне вступить в восторженный хор...
Я считаю. что счастье в жизни (или скорей полноценная его замена, и - прав Жуковский, заметивший, что мире есть много прекрасных вещей и кроме счастья) - в обладании марксовским двухтомником Афанасия Афанасьевича. И я, редкостный счастливец, обладаю этой радостью ("Радость - Страданье - одно!" Блок) в полуторном размере. Один том - из уцелевших книг погибшей отцовской библиотеки, а двухтомник - мое позднее сладостное приобрения. Обладаю я и разными изданиями советского времени, но консистенция неизбывной радости-страданья в них несколько понижена усилиями цензуры-редактуры. Все же Н.К. Крупская, которая в своих проникновенных мемуарах не могла отрицать сочувственный интерес своего гениального мужа к творчеству Тютчева, категорически отрицала привязанность его к лирике Фета: "Фет был крепостник!". Двухтомник эпохи ранней перестройки в большей мере утоляет читательскую жажду, но все же несопоставим с красотой и организационной толковостью марксовского. Венчается это позднее издание статьей. в которой литературовед-патриот, между прочим, старается избавить память великого лирика от сопутствующих кривотолков о сомнительности его происхождения. Даже высказывается мысль, что Ф. мог бы быть и сербом (эта неожиданная гипотеза, понятно, - от военной службы Ф. в былой "Новой Сербии", стольным городом коей был Елисаветград, и где родилась уж бесспорная сербиянка, первая возлюбленнная Ф., столь трагически погибшая Мария Лазич). Аргументов, конечно, никаких. кроме застарелого предубеждения, что natura naturata, то есть природа, себя познающая, переменчивая с ее пейзажами, чужда сознанию семитов. Но ведь и противоположное радикальное мнение о генеалогии в общем никакими доказательствами не подверждается. Только легендарной материнской запиской, положенной по завещанию Ф. в его гроб. Только слухами, на которые обычно бывают горазды близкие друзья(например, в данном случае Полонский;ну, есть еще ,к примеру, воспоминания Т.А. Кузминской). Ну, и наружностью,фотографиями и портретами. Бородой, обрамляющей это выразительное лицо. Вот и Ю.К. Олеша писал, что Ф. похож на раввина. Оставим это высказывание на совести творца изысканных метафор.
Затянувшаяся дискуссия попусту будит воображение. Так и мерещится черноземный помещик Афанасий Неофитович неосторожно влюбившийся и похитивший (или даже купивший) беременную жену то ли кенигсбергского корчмаря, то ли дармштадского чиновника. И началось счастливое детство мальчика Шеншина под сенью лесов и хлебородных нив, посреди орловской natura naturata, которая стала родной. Вместе с воплем коростеля из-за реки. Затем, как известно,последовало ужасающее превращение дворянского отрока в какого-то непостижимого иностранного подданного Фёта...Дальнейшее со всеми злоключениями и недомолвками в трехтомных мемуарах Ф. У нас имеются еще и примечательные его статьи по хозяйственно-социальным вопросам. Но тут ж как не вспомнить слова Алексея Жемчужникова:"Искупят прозу Шеншина/Стихи пленительные Фета"!
Ну, да, не красили помещика Ф. эти штрафы за потраву его полей, наложенные на дерзких мужиков. Ох,и не знали, что окажутся орудиями реакции эти лошади, привыкшие останавливаться на Манежной перед зданием университета (тогда Фет открывал дверцу кареты и традиционно плевал на alma mater)! Пожалуй, с годами, с приобретением исторического опыта, относишься к этому хулиганству чуть с большим пониманием.
Но что тут во всём этом месиве преданий, анекдотов, облепившем собственно творчество, является главным и единственно существенным? Главное то, что без Фета, без его стихов, "нельзя жить". Это Л. Н.Толстым, близким другом Ф.,положим, сказано о Тютчеве. Но разве и к Фету в полной мере признание не относится! И сказано о свойствах поэзии Ф. тем же Львом Николаевичем:"лирическая дерзость". По-моему, гениальная рецензия. А еще утверждают, что Толстой не понимал поэзии! Да он понимал в ней лучше других, но предъявлял завышенные требования. И правильно.
Как издевалась народническая критика над этим:"Не знаю сам, что буду петь, /Но только песня зреет"! А ведь только так, в вещей слепоте, и создается великая лирика. Остальное - для газетной передовицы.
В звучании его стихов ощутимы и тембр голоса, и даже особенности дыхания. "И всегда одышкой болен/ Фета жирный карандаш"(О.М.). Тут что любопытно: о "задыхании" Фета пишет в стихах "Римского дневника" и Вячеслав Иванов, прямой учитель Мандельштама(к тому времени уже мертвого). Разлученный с учеником годами и неодолимым расстоянием. Стало быть, разговор об этом происходил еще до революции, "на башне".
От одышки и смерть при попытке самоубийства (зарезаться серебряным фруктовым ножом, тем более выдираемым из рук женой и свояченицей, было невозможно).
Продолжение в стихотворной форме
Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
ФЕТ
Россия строит броненосцы.
Державным солнцем обогрет
На обжигающем морозце
Ветхозаветно-хилый Фет.
Уж силы нет заправить полость,
Но сладко, хоть она долга,
Дорогой санной ехать в волость,
Глядеть, как блещут жемчуга.
О, сколько в радости страданья!
И, словно звон из под дуги, -
Его стихи, его рыданья
Среди серебряной пурги.
2011
ЕЛИСАВЕТГРАД
Памяти Тарковского
Бахчевой пьянящий запах
И черешневый закат,
Это – русский Юго-Запад,
Сербский Елизаветград.
Смех задорных украинок,
Синагоги скорбный мрак,
А за городом – барвинок,
Благодатный буерак.
Вольный шлях, колесный обод,
Убегающий Ингул…
И татарских сотен топот,
И горячих танков гул.
То Григорьев, то Петлюра,
И Тютюнник, и Махно…
Телескоп и партитура,
Стук прикладами в окно.
Горицвет в степи весенней,
Листа конченный клавир,
Подрастающий Арсений,
Черноусый кирасир.
Это – Новая Россия,
Где в костре нетленных лет
Всё горит, горит Мария,
Ногу в стремя ставит Фет.
2014
ТОЛСТОЙ И ФЕТ
На карте так всё это близко,
А на досуге столько лет
Всё длится эта переписка,
Живут и в ней Толстой и Фет.
Опять пройдут весна и лето,
Наступят осень и зима,
И снова жить нельзя без Фета,
Без ожиданья и письма.
Стихотворенье для графини
Почти в любом из писем шлёт,
И омывает вечер синий
Тщету хозяйственных забот.
Он так любезен неизменно,
А в рифмах – скрип коростеля,
Сыпучий снег и запах сена,
Сердцебиенье и земля;
Леса, усадьбы и покосы,
И мириады звёзд в ночи…
То строят мир, то ходят, босы,
Помещики-бородачи.
И словно волны океана
Над полем грусти и стерни
Идут из нового романа
В твои вечерние огни.
2015
* * *
Посланья Тютчева и Фета
К дворянским девушкам в цвету
Остановили в час расцвета
Горячечную чистоту.
Ах, долго жили адресаты!
Воспринял тупо слабый слух,
Что в двери ломятся солдаты,
Будя прикладами старух.
2017
* * *
В ту пору властвовала проза,
Шёл наплывающий роман,
И, как толпа у перевоза,
Смотрели все в сырой туман.
Ещё в предвосхищенье бури
Жар обновленья не иссяк,
Стонал мужик в литературе
И приближался к ней босяк.
Был грозен пафос фельетонов,
Рассказ учителен и строг,
Взывало пенье, сердце стронув…
Лишь критик едко вспомнить мог
О Фете, никому не нужном
В мерцании своих огней,
Гласящим что-то в вихре вьюжном
Над жизнью будущей моей.
2018
О ФЕТЕ
Стога. В траве коса-литовка.
Гостиная с паркетным полом.
Степановка и Воробьёвка,
Трудом добытые тяжелым.
Вот сливки свежие, орешки,
Поднос и фартучек прислуги,
Над поздней лирикой насмешки
Свояченицы и супруги.
Густые звезды в чёрной ямине,
В газетах разные событья
И девушка в незримом пламени
Над пирогами чаепитья.
И ласточка неутомимая,
Над прудом реющая низко,
И матери неопалимая,
Назначенная в гроб записка.
И запах вспаханного поля,
И жизнь, и светопреставленье,
Весь этот мир, который – воля
И представленье.
29 ноября 2020
