Близится октябрь, славянский "листопад", и вдруг вспомнилось стихотворение Анны РАДЛОВОЙ (1891 - 1949), где "проклятым" называется месяц сентябрь. Не знаю, приходила ли кому из литературоведов эта мысль в голову, но готов поставить и последнюю свою монету на то, что Анна Дмитриевна имела в виду не сентябрь, а, разумеется, октябрь со всеми сопутствующими ассоциациями, но замаскировалась из страха. В другом её стихотворении Октябрь (который во время оно именовался "Великим") прямо присутствует. Поэтесса она была замечательная. Хотя и печалит её неизбывно-ревнивая вражда к Ахматовой. Впрочем, поэты редко бывают взаимно доброжелательны. Тут, понятно, и личные отношения и та междоусобная война, которая, впрочем, кажется мне естественным состоянием словесности. Конечно, бесконечно милый и отъявленно зловредный Михаил Алексеевич Кузмин (между прочим, мой любимый поэт с самых ранних лет) хотел бы усадить Радлову на царский трон Ахматовой. Но ведь это нереально...
Как, однако, мне понятно и близко ее стремление прижать к сердцу российскую географическую карту!
Анна РАДЛОВА
* * *
Мы из города слепого
Долго, долго ждем вестей.
Каждый день приносит снова -
Нет ни вести, ни гостей.
Может быть, наш город темный
В темном море потонул,
Спит печальный, спит огромный
И к родному дну прильнул.
Александрова колонна
Выше всех земных колонн,
И дворец, пустой и сонный,
В сонных водах отражен.
Все, как прежде. Только ныне
Птицу царскую не бьют,
Не тоскует мать о сыне,
Лихолетья не клянут.
Спят любимые безбольно,
Им не надо ждать и жить,
Говорить о них довольно -
Панихиду б отслужить.
1917. Декабрь.
* * *
Полынь-звезда взошла над нашим градом,
Губительны зеленые лучи.
Из-за решетки утреннего сада
Уж никогда не вылетят грачи.
О, не для слабой, не для робкой груди
Грозовый воздух солнц в мятежей,
И голову все ниже клонят люди,
И ветер с моря горше и свежей.
Родимым будет ветер сей поэту,
И улыбнется молодая мать -
- О, милый ветер, не шуми, не сетуй,
Ты сыну моему мешаешь спать.
Весна 1919.
* * *
Под знаком Стрельца, огненной медью
Расцветал единый Октябрь.
Вышел огромный корабль
И тенью покрыл столетья.
Стало игрушкой взятье Бастилии,
Рим, твои державные камни - пылью.
В жилах победителей волчья кровь.
С молоком волчицы всосали волчью любовь.
И в России моей, окровавленной, победной
или пленной,
Бьется трепетное сердце вселенной.
Весна. 1920.
АНГЕЛ ПЕСНОПЕНЬЯ
Жаркий, душный, душистый ветер,
Звон непрерывный, в жилах свирель,
То вчерашний ли хмель,
Или жаркая вьюга, круженье, пенье, радельный вечер.
Как оперенные стрелы – глаза его, он – шестикрылый.
Гончаровой снились такие ангелы в московских снегах.
Гость крылатый, ты ли, ты ли?
Ведь сказано – любовь изгоняет страх.
Сладкий ужас залил мне грудь и плечи,
Песню нудишь, а из губ запекшийся рвется крик.
Какой знахарь от смертельного поцелуя излечит?
А прежде ты был мне добрым братом,
мой страшный, мой страстной,
мой страстный двойник.
Вот раздвинулись бесшумно стены, мы летим над Васильевским Островом.
Вот мелькнуло Адмиралтейство, Россия,
Потом, покачиваясь, поплыла ржавая земля.
Ты распластан и пригвожден крылами острыми
К носу воздушного моего корабля.
Лечу зигзагами по небесному черному бездорожью,
Бездорожный волк бежит по черному снегу яростным талым мартом,
Прямо в глаза мне глядят грозные глаза Божьи,
А я обеими руками прижимаю к себе российскую, рваную, географическую карту.
Январь 1922
