Я, разумеется, знал старших друзей Тарковского(их было немного и каждый заслуживает особого рассказа о нём). А из людей младших поколений мы с Сашей, конечно, были самыми близкими к А.А. и соответственно наиболее часто бывавшими в доме и принимавшими участие во всех разговорах, делах и событиях. Еще Тарковский высоко ценил стихи молодой Ларисы Миллер, это я могу засвидетельствовать и назвать то, что собственно ему у неё нравилось. Позже возникла дружба А.А. с поэтом Геннадием Русаковым, который держался несколько особняком. Остальные бывали всё-таки намного реже и появились позже. Более молодые, чем мы, общались, главным образом, уже не с А.А., ослабленным и беспредельно усталым, а с его женой Татьяной Алексеевной. Я не сомневаюсь, что все они любили Тарковского. Но дело в том, что его нельзя было не любить! Не было другого человека такой прелести, обаяния и чистосердечия.
А вообще-то говоря, самым главным человеком для А.А. был всегда тот, с который он в данную минуту вёл беседу. И это-то и был его лучший друг!
Из моих обширных воспоминаний (понятно,не только о Тарковском)напечатаны отдельные главы. Между тем, давно вышли в свет даже мемуары людей, которые видели А.А. единственный раз в жизни. В том-то и трудность, чтобы передать впечатление от сотен встреч, слившихся, сплавившихся в нечто единое. .
Предполагаю, что собственные стихи в последнее время выставляю на своей странице слишком часто - это уже может надоесть виртуальным друзьям. Но по такому поводу, как сегодняшний, под набежавшим вихрем памяти показываю всё же несколько стихотворений написанных в этом году. Это - стихи-воспоминания. Их у меня немало.
На фотографии, довольно известной, поскольку она неоднократно перепечатывалась в разных книгах,- в московской библиотеке имени Чехова после вечера поэзии - с Арсением Александровичем Тарковским Лариса Миллер, Александр Радковский и я (несколько зажатый, тогда очень стеснительный, что со временем натурально сменилось полной противоположностью).
Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
* * *
Себя в ту пору изводя и пряча,
Считая прегрешения свои,
Я жил тогда на запустевшей даче
Без будущего, дома и семьи.
Там ел и пил я из чужой посуды,
Заглядывал в хозяйский телескоп
И, пыльных книг перебирая груды,
Испытывал от призраков озноб.
Кого я ждал, ко мне не приезжала,
И навещали те, кого не звал,
И мошкара заблудшая жужжала,
Порхала моль и время шло в отвал.
Так жил я, предстоящего не зная.
Пожалуй, мог бы спиться. Но, строга,
Стояла в изголовье запасная
Сосновая Тарковского нога.
И я прошёл через его Солярис,
Чтоб яркие и тусклые года
Его улыбкой щедрой озарялись,
И вот я вышел в это никуда.
Но долго в утлой памяти детали
Держались, переменам вопреки,
И рукописей выцветших летали
И рассыпались в воздухе листки.
Мемуары
Тарковский, при всех доживавший так трудно,
Читавший, писавший, лежавший прилюдно
И женщину эту полвека любивший,
Бежавший из прозы, его окружившей,
К ней, руки во тьме на себя наложившей.
Отставив свою деревянную ногу,
Вздыхая, взывавший к незримому Богу.
Пронзающий душу, недужный, негромкий,
Всё снова искавший былого обломки.
И вдруг, озорной, ковыляя, снующий,
Тугие тетради свои достающий,
Глазами скользящий по блеклому шрифту
И, палкой стуча, провожающий к лифту.
* * *
А.А.Т.
И, возвращаясь к разговору,
Забудь, что страшный мир дремуч,
И в память, прямо в эту пору,
Впусти закатный первый луч!
Он в комнату скользнёт с балкона
И чью-то грусть внесёт извне,
И чуть засветятся икона
И маска Гете на стене.
И вновь ты счастлив, как ни странно,
Проживший, кажется, века,
Гость и приятель меломана,
Печальника и шутника.
Тебя он поучал не строго
И место дал в своей судьбе,
И эту музыку, и Бога
Так просто подарил тебе.
* * *
Чтец Феогнида и Горация,
И легкомысленнейший стоик.
Просительные интонации,
Наверное, от школьных двоек.
То детство, бланманже, гимназия,
То чёрствый хлеб и явь террора,
А дальше и война, и Азия,
Тоска, подстрочники, контора.
А всё-таки и в позднем возрасте,
Случайно выпавший из детской,
Питал он отвращенье к взрослости,
К любой, особенно к советской.
Он так ребёнком и останется,
И потому на встречу с нами
Его душа, ночная странница,
С блаженными приходит снами.
