Отношение образованного слоя к нему определяется сложившейся репутацией - и его образом жизни и тем положением, которое он занимал в советской литературе, стоя на вершине иерархической лестницы... Но в моем понимании он и сегодня стоит на этой, все же творческой, а не административной высоте, на которую вольнолюбивая интеллигенция возвела более ей симпатичного и, конечно, замечательно одаренного Булгакова... Мне кажется, что у Алексея Николаевича было больше и мощи и первородства. А какое употребление порою делается из доставшегося от природы таланта, то - дело характера и судьбы.
Я ведь собственно пишу, главным образом, о поэзии и поэтах. Негоже забывать, что А.Н. Толстой начинал как поэт и был заметным лириком Серебряного века.
Даю отрывок моей заметки о нём, сочиненной для антологии русской поэзии:
"...Его поступки, свойства, и низменные и благородные, его авантюризм и приспособленчество, искренний русский патриотизм и артистизм, ненасытное чревоугодие и сластолюбие, огромное обаяние и неистощимый художественный талант мы знаем по мемуарному очерку Бунина «Третий Толстой». О многом догадываемся, созерцая известный портрет Толстого кисти Кончаловского. Немало узнаем из написанных в разные годы и обращенных к Толстому стихов его жены, замечательной поэтессы Натальи Крандиевской. Перемены в этой жизни происходили фантасмагорические: служба в деникинском пропагандистском ведомстве во время гражданской войны и призывы «загонять иголки под ногти» красным, парижская и берлинская эмиграция, «сменовеховство», переход к большевикам и сказочная карьера при Сталине: депутатство, неоднократное лауреатство, положение едва ли не первого (после смерти Горького) писателя Страны Советов, а после кончины — памятник у Никитских ворот. Литературное наследие в итоге весьма разнокалиберное: развеселая «Аэлита», повествующая о пролетарской революции на Марсе, бульварный и одновременно идеологизированный «Гиперболоид инженера Гарина», наспех слепленное «Черное золото», роман, разоблачающий козни империалистов и белоэмигрантов, но здесь же и ярко талантливые «Голубые города», «Ибикус», "Повесть смутного времени", гениальный рассказ «Гадюка», гениальное «Детство Никиты», гениальный «Золотой ключик». Мучительно создававшаяся и перелицовывавшаяся в зависимости от направления ветра монументальная трилогия «Хождение по мукам», признанная в конце концов советской классикой. Примыкающая к ней повесть «Хлеб», которую Ярослав Смеляков в неизданных мемуарах назвал «подхалимской». Блистательная военная публицистика и посредственные «Рассказы Ивана Сударева». Удивительная готовность менять избранную историческую концепцию: в написанном в 1918 г. рассказе «День Петра» показывается совсем не то, что изображено в прославленном романе «Петр I». Но оба произведения по-своему превосходны и написаны поистине не чернилами, а кровью. Это понимал Бунин, вопреки всему любивший Толстого и высоко ценивший его великолепный дар.
Однажды, рассказывая, почему он перестал писать стихи, Толстой утверждал, что испытывал неловкость: солидный, тучный человек, и вот часами потеет, думая над рифмой. Все же рифмование было не совсем брошено: Толстой, любивший стилизации, сочинял силлабические стихи; в исторических пьесах «Любовь, книга золотая», «Петр Первый», в драматической дилогии «Иван Грозный» звучат песни, написанные самим Толстым. От второго своего стихотворного сборника Толстой никогда не отрекался: «“За синими реками” — это результат моего первого знакомства с русским фольклором. Русским народным творчеством. В этом мне помогли А. Ремизов, М. Волошин, Вячеслав Иванов». Здесь, пожалуй, следовало бы добавить имя Сергея Городецкого, влияние которого Толстой в молодости несомненно испытал. Городецкий впервые после Петра Бутурлина обратился в поэзии к темам, взятым из славянского фольклора, и произвел впечатление на многих последователей. И все же наиболее удавшиеся стихи Толстого, вдохновленные славянским и отчасти скандинавским фольклором, а иногда имитирующие античность, своеобразны. Они замечательны словарем неизмеримо более богатым, чем у Городецкого. Кое-что хорошо и собственно по стиху. Илья Эренбург, вспоминая ранние годы в мемуарах «Люди, годы, жизнь», с удовольствием цитирует «Траву» своего давнего приятеля А.Н. Толстого: «Ты зачем зашумела, трава? / Напугала ль тебя тетива? / Перепелочья ль кровь горяча, / Что твоя закачалась парча?»".
А.Н. ТОЛСТОЙ
Трава
Перепелка припала к траве,
Зазвенела стрела в тетиве,
И впилась между крылышек медь,
А трава начинает шуметь.
Ты зачем зашумела, трава?
Напугала ль тебя тетива?
Перепелочья ль кровь горяча,
Что твоя закачалась парча?
Или ветром по полю умчалось без края
Неизносное горе мое?
Но не ты ли, трава, шелестя и кивая,
Роковое сокрыла копье?
И, как птица в тебе, золотая подруга
От татарина злого бегла.
Натянулась татарская, метко и туго,
И подругу догнала стрела,
И приникла змеею, и в девичью спину,
Закровавив, до перьев ушла.
Так не с этой ли крови колышешь равнину
И по ветру волной полегла?
Обры
Лихо людям в эту осень:
Лес гудит от зыков рога —
Идут Обры, выше сосен,
Серый пепел — их дорога.
Дым лесной вползает к небу,
Жалят тело злые стрелы;
Страшен смирному Дулебу
Синий глаз и волос белый.
Дети северного снега
На оленях едут, наги;
Не удержат их набега
Волчьи ямы и овраги.
И Дулеб кричит по-птичьи;
Жены, взнузданы на вожжи,
Волокут повозки бычьи,
Зло смердят святые рощи.
Обры, кинув стан на Пселе,
Беленою трут колени;
За кострами, на приколе
Воют черные олени.
Так прошли. С землей сравнялись…
Море ль их укрыло рати?
Только в тех лесах остались
Рвы да брошенные гати.
Приворот
Покатилось солнце с горки,
Пало в кованый ларец.
Вышел ночью на задворки
Чернобровый молодец.
В красном золоте рубаха,
Стан — яровая сосна;
Расчесала кудри пряха —
Двадцать первая весна.
«Что ж, не любишь, так не надо,
Приворотом привяжу,
В расписной полюбу-ладу
Красный терем посажу».
За болотом в мочежине,
Под купальский хоровод,
Вырастает на трясине
Алым цветом Приворот.
Парень в лес. А лес дремучий:
Месяц вытянул рога;
То ли ведьмы, то ли тучи
Растянули полога.
Волчий страх сосет детину:
«Вот так пень! А, мож, старик?»
О дубовую стволину
Чешет спину лесовик.
На лету сова мигнула:
«Будет лихо, не ходи!»
За корнями подсопнуло,
Кто-то чмокнул позади.
Кочки, пни, и вот — болото:
Парень лег на бурелом:
Зачинается работа,
Завозился чертов дом!
Ведьмы ловят месяц белый, —
В черных космах, нагишом:
Легкий, скользкий, распотелый
Месяц тычется ребром.
Навалились, схоронили,
Напустили темноты,
И в осоке загнусили
Длинношеие коты.
Потянулись через кочки
Губы в рыжей бороде;
Завертелся в низкой бочке
Куреногий по воде.
И почло пыхтеть да гнуться,
Шишкой скверной обрастать,
Раскорякою тянуться,
Рожи мерзкие казать;
Перегнется, раскосится,
Уши на нос, весь в губу…
Ну и рожа! Сам дивится…
Гладит лапой по зобу.
Ведьмы тиной обвивают
Разогревшийся живот…
А по кочкам вырастает
Ясно-алый Приворот.
Парень хвать, что ближе было,
И бежать… «Лови! Держи!» —
По болоту завопило,
В ноги бросились ежи.
Машут сосны, тянут лапы,
Крылья бьют по голове…
Одноногие арапы
Кувыркаются в траве.
Рано утром закричали
На поветях кочета;
Рано утром отворяли
Красны девки ворота.
По селу паленый запах.
Парень-камень у ворот,
А на нем, в паучьих лапах,
Алой каплей — Приворот.
