Отклик на подборку цитат Владислава Ходасевича "Кого обидел Ходасевич" собранных Павлом Успенским.
Конечно, я знал все эти (и еще другие) высказывания Ходасевича. В таком концентрированном (всё же выдернутом из контекста!) виде это производит впечатление жуткой отравы. Есть, однако, некоторое передергивание цитирования. Ведь очерки Х. и о Брюсове и Горьком все же (не говоря о том, что психологически точны и - лучшее, что об этих авторах написано) в общем-то отдают должное их значению и даже величию. Если ж ограничиться хвалами, то это уж не очерк, а акафист... То же и о Есенине (о нем в этой подборке ничего, а стоило бы дать - тоже ведь лучшее из написанного и самое справедливое). В ряде случаев удручает предвзятость. Говоря о Бальмонте и, тем более, о Кузмине (божественном, на мой взгляд, поэте), он все же язвит по поводу далеко не самых удачных их сочинений. С Надсоном и Апухтиным (все же даровитыми и составившими какую-то эпоху) и с пролетарскими авторами (все же почти поголовно бездарными) нехай! Пильняк, разумеется, создан первородством темы и был не шибко одарен. Но отрицание дарования в Тынянове и, тем более, в Бабеле удручает. Тут у меня мысль, что, поздно выбившись из трудового и неприметного слоя профессиональных литераторов в большую поэзию, Х. в некоторых отношениях сохранил предубеждения изначальной среды, развился мощно, но однобоко. Что написано о Маяковском, то на его совести (хотя не скрою, что все же получил извращенное удовольствие; впрочем, в очерке было ведь и еще покруче цитируемого). От выпадов против Цветаевой всегда испытываю блаженство(это уж мне Бог судья!).
Хотя честность и искренность Х. не подлежит сомнению, все же как-то примешивались и личные отношения. С Куприным они взаимно друг друга оскорбляли, обвиняя в невежестве и незнания Пушкина . Разумеется, был во всём прав Х., да и Куприн в этой полосе жизни писал уже крайне плохо. И всё же, все же... Стоило бы учесть и былые удачи. Тут еще и ненависть ко всему советскому, отчасти объясняемая службой в монархической газете(хотя ведь не случайно туда попал). Чувство к Шкловскому (в общем то же, что возникало и у Блока) психологически объяснимо. Хотя ведь Шкловский чего-то все же стоил, по крайней мере именно в ту пору ( между прочим, ответил пожизненной ненавистью, даже фразой;"пусть будет мёртв!" и выпадом: "Преступления эпигонов!"; тут подразумевался, конечно, и мой любимец Шенгели, автор пасквиля на Маяковского).Каверин тоже враждебно относился к Х. и неприязненно выслушивал мои восторженные слова о стихах Х. (много позже я понял, что был обижен из-за шурина - Тынянова).Походя лягнул Эренбурга (я всё хочу написать несколько страничек о том, что по этому поводу - отношению Х. к Э. - думаю, но руки всё не доходят). В сознании эмигрантских любителей поэзии главными авторами были и, видимо, навсегда остались Х. и Пастернак. Две фракции - тут и литературная борьба. Разное отношение к слову. Я все же думаю, что дело не в "капустной кочерыжке", а в том, что самим стихом говорится. Сам Х. это ведь понимал (см. его очерк о Бунине). Таким образом, здесь налицо разъяренная фракционная борьба. Надо сказать, что Мандельштама Х. всё же ценил и, вероятно, со временем всё больше. Беззаговорочно он принимал Блока, Сологуба и Ахматову. И тут не возразишь...
А Всё же, сознаюсь, мне по нраву эта борьба одиночки против всех. Я его очень люблю и часто о нем думаю.
