Давнее нераскрытое убийство

Опубликовано: 1 января 2009 г.
Рубрики:

Поздней осенью 1850 года в Москве, неподалеку от Ваганьковского кладбища, было найдено закоченевшее тело молодой и красивой женщины. На убитой (раны не оставляли сомнения, что она была убита) имелись бархатные сапожки, изящный жакет и зеленое шелковое платье. Богатый наряд дополняли золотые кольца на руках и золотые, с бриллиантами, серьги. Как выяснилось, это была приписанная к московскому купечеству француженка Луиза Симон-Деманш, которая проживала на улице Тверской в удобных апартаментах, снятых для нее дворянином и богачом Александром Васильевичем Сухово-Кобылиным. В Москву она прибыла из Франции по его приглашению (и за его деньги), он же предоставил ей конный выезд и своих четырех крепостных для услужения.

Подозрение в убийстве пало на этих слуг — на кучера и камердинера ее покровителя — и на него самого. Все они были взяты под стражу и отправлены, до разбирательства, в тюрьму. Слуги (их поместили в "секретную комнату") затем сознались: госпожа, мол, нередко "бивала их из своих рук" — и вот они "сговорились ее прикончить". Сухово-Кобылин представил доказательства, что в предполагаемое время убийства находился "далеко от сего места". Алиби было принято во внимание, и его из тюрьмы выпустили. После дальнейшего разбирательства суд подготовил решение: четверых слуг, после 90 ударов плетьми и нанесения (мужчинам) клейма на лицо "Вор", сослать на 15 лет на каторжные работы.

Однако на заключительном судебном заседании трое крепостных слуг (четвертая, повариха Пелагея, скончалась, не выдержав тюремного заключения) виновными себя не признали: они неграмотны, и что там следователь на бумаге писал, не ведают, а признались они после истязаний частным приставом в "секретной комнате". Обнаружились еще разные несоответствия и улики, а ряд судей, из-за разногласий, подали свое "особое мнение". Поступили и прошения от обвиняемых, и министр юстиции (дело стало громким) приказал вернуть его на доследование.

В высшем московском обществе, к которому принадлежал Сухово-Кобылин, шли толки: кто был согласен с виновностью слуг, а кто, зная пылкий и жестокий нрав красавца Сухово-Кобылина, склонялся к выводу, что убийца — он.

Популярный в то время писатель Боборыкин выпустил новый роман "На суд", для которого явно использовал это происшествие. В его романе молодой русский аристократ знакомился с эффектной иностранкой и, увлекшись, собирался на ней жениться. Но, заметив в ней черты авантюристки, решение свое изменил — и предпочел юную и строгую девушку-россиянку, с которой познакомился при ее первом выходе в свет. После свадьбы молодые удалились в подмосковное имение, и туда вдруг, с упреками и слезами, явилась его парижская любовница! Главный герой, разъяренный, "...левой рукой схватил ее за горло, а правая пустила ей в голову бронзовый подсвечник" (хорошо был знаком с материалами дела писатель!). Далее шел рассказ, как барин убеждает своих слуг спасти его, признавшись в убийстве, и обещает за это деньги и вольную, а тело приказывает "увезти куда-то".

Вполне вероятно, что убийство Луизы происходило именно так, тем более, что новая любовница Сухово-Кобылина, светская дама Надежда Нарышкина, еще до начала следствия поторопилась уехать за границу, чтобы избежать (как полагали) роли свидетельницы на суде.

Началось новое следствие. Оно установило сомнительность алиби Сухово-Кобылина, а также серьезные факты, умышленно неучтенные ранее: например, пятна крови во флигеле дома Сухово-Кобылина вовсе не происходили "от разделки поваром мясной туши". Настораживало и то, что слуги — предполагаемые убийцы — драгоценностей хозяйки не взяли и вообще уверяли, что "зла на хозяйку не держали". Сенат признал вероятным, что слуги "уговаривались частным приставом взять на себя убийство", и на этом основании был подготовлен новый, смягченный для дворовых приговор.

Но подобное решение Сухово-Кобылина не устраивало — как бы негласно, но он оставался под подозрением! И вот его сестра, вхожая в дом великой княгини Марии Николаевны, постаралась через нее воздействовать на суд. В результате этого "воздействия" (и после семи лет "судов и пересудов", когда крепостные продолжали сидеть в тюрьме) в 1857 году был вынесен окончательный приговор: "Сухово-Кобылина, а равно дворовых людей его от всякой ответственности по вышеозначенному предмету оставить свободными". Царь это решение утвердил.

Далее, как описывает в своем дневнике Сухово-Кобылин: "Оправданные преступники приехали. Я дал приказ, чтобы их не впускали в имение", и их отправили куда-то на выселки. До отмены крепостничества в России оставалось четыре года...

Всю последующую жизнь над Сухово-Кобылиным (а умер он 86-ти лет от роду в 1903 году, оставив детей и третью свою жену) висело подозрение, что француженку в припадке неудержимой ярости убил именно он. Сухово-Кобылин писал в дневнике: "Туманный образ Луизы с двумя большими слезами на глазах смотрит на меня. Боже мой, как же это я не знал, что так ее люблю?" В его душе, полной страстей, неведомо как совмещалось убеждение, что "дворовые — преступники", с памятью о Луизе и с любовью к Нарышкиной (в Париже у них впоследствии родилась "незаконная" дочь). Его приятель, журналист Влас Дорошевич вспоминал сказанные ему Сухово-Кобылиным слова: "Не будь у меня связей да денег, давно бы я гнил где-нибудь в Сибири!"

Эти трагические события дали толчок развитию писательского таланта Сухово-Кобылина. Проведя полгода в тюрьме и увидев близко судебный и преступный миры, он взялся за заметки, из которых выросла будущая пьеса "Свадьба Кречинского". Окончил он ее уже на свободе. За этой пьесой следовали еще две, "Дело" и "Смерть Тарелкина", связанные с первой действующими лицами и темой. Устами героя пьесы, Кречинского, там представлялась классификация взяток: невинные "сельская и промышленная" — это еще ничего, а вот "капканная" — просто убивает! В пьесе "Дело" судейский, "кувшинное рыло Вараввин" (невольно вспоминается разбойник Варавва из Евангелия) требует взятку в 30 тысяч рублей. Так вот известно: столько возжелал на судебном процессе реальный следователь Троицкий — и, очевидно, Сухово-Кобылин ему эти деньги дал. Знаменательно, что утверждение служителя закона (из пьесы "Дело"), что "собственное признание есть высшее всего мира свидетельство!", в XX веке теоретически развивал и использовал на практике сталинский главный прокурор Вышинский.

Об этой судебной истории, а также о нравах крепостной России и "театре на крови" Сухово-Кобылина появилась в 1928 году интереснейшая книга историка и литератора Леонида Гроссмана. Второе ее издание, однако, состоялось лишь через 80 лет, и все потому, что на советском "верху" опасались, очевидно, не увидит ли кто-то сходства между старым царским судом и действующим советским. И что-то не помнится мне постановок в Москве или Ленинграде пьес Сухово-Кобылина, разве что в провинции шла "Свадьба Кречинского" — занимательная, но менее обличительная, чем "Дело"...

А ведь из давних корней российского взяточничества и неправедного суда выросли в наши дни обильные плоды! И какого масштаба: сидит и сидеть будет Ходорковский, останутся нераскрытыми убийства отца Меня, журналиста Листьева, КГБ-истского беженца Литвиненко, журналистки Политковской и многих других, "неугодных" власти.

Да вот взять хотя бы недавнее, 2008 года дело, о нем уже было в "Чайке": банкира Алексея Френкеля обвинили в "организации убийства заместителя председателя Госбанка России" Алексея Козлова. Это обвинение тянуло на пожизненное заключение. Московская судьиха то присяжных, то обвиняемого удаляла при слушаниях из зала (что незаконно), а на заявление единственной свидетельницы, с которой обвиняемый якобы делился своими планами убийства, что сказать это ее вынудил следователь (есть, есть в теперешней России "секретные комнаты"!), — ответила, что раз призналась, то так в деле и останется.

Как тут не вспомнить Сухово-Кобылина!