Харьков. Осень 1950 года. Прохладно и сыро. Листья на деревьях желтеют и начинают осыпаться.
Тишина такая, что слышно, как кричат-кликают улетающие журавли. При хорошем зрении острые клинья этих птиц, почти не различимые на фоне безоблачного голубого неба, можно было рассмотреть и даже сосчитать.
Мама выходит из дома своей школьной подруги на соседней улице Пестеля. Дом красивый, из красного кирпича, его построил мой дед до революции 1917 года.
Выходит и видит: сосед топит котят в ржавом ведре с водой. Четыре уже перестали трепыхаться, а пятый, отталкиваясь лапками от дна ведра, еще пытается высунуть мордочку из воды и вдохнуть хоть глоточек воздуха.
Мама Надя, женщина не слабая, отодвигает соседа левой рукой, а правой выхватывает из ведра полуживого котенка и несется обратно в дом. Там они вместе с Натой укутывают его в пуховый оренбургский платок и отпаивают теплым молоком.
А в это время по соседству, на Вятской улице, была другая картина. В отчем дома царила круглосуточная тишина. Я был тяжело болен: гнойный аппендицит с перитонитом, гной попал в брюшную полость.
Оказалось – не мелочь – ошибка в диагнозе. Когда у меня вздулся живот, и я стал орать от боли, районная врачиха решила, что у меня запор и выписала касторку. В итоге аппендицит превратился в гнойный.
Когда скорая доставила меня в клинику, там быстро разобрались, в чем дело. Собрался консилиум с главврачем. Из обрывков разговора, что мне удалось услышать, я понял, что парня надо спасать, иначе он и суток не проживет. Одни настаивали на срочной операции, другие говорили, что сначала надо убрать воспаление. И я впервые услышал слово ПЕНИЦИЛЛИН. Главврач послал машину в военный госпиталь за этим лекарством, и мня стали колоть через каждые 3 часа.
А поместили меня в небольшую двухместную реанимационную палату «для безнадежных», как говорили сестры между собой, но у меня был острый слух.
Сначала соседом был парень, упавший с дерева, он прожил до утра, потом мальчик с тяжелой травмой головы, он прожил два дня. Каждое утро сменялись сестры, и медсестра, заглядывая в мою палату и убедившись, что я еще жив, радостно восклицала:
- Не помер, молодец!
Острой боли я не чувствовал, но опухоль начала спадать.
Ноги были все исколоты, в черных точках. Меня решили оперировать. Операция длилась 5 часов из-за многочисленных спаек. Как сказал мне потом доцент Ламазов, проводивший операцию:
- С того света мы тебя вытащили, но постарайся в такую ситуацию больше не попадать!
Через неделю мне предписан был домашний режим реабилитации, полулежачий. Меня отвезли домой.
В комнате стоял дореволюционный бабушкин диван с высокой дерматиновой спинкой черного цвета. Посередине спинки было зеркало, а по бокам – полочки с безделушками из двухслойного серо-белого фарфора. Сиденье дивана было сплошное, из черного дерматина, и по его краям были расположены две откидные дерматиновые подушки в виде валиков на петлях.
Диван стал местом моего заключения: без резких движений, ничего не поднимать, на улицу не ходить! Я возлежал на диване в позе римского патриция и лениво перебирал стопки книг, что натащили мне друзья.
Популярный том Ильи Эренбурга лежал уже второй день, открытый на одной и той же странице. Стукнула дверь, пришла мама. Она подошла к дивану и протянула мне зимнюю варежку мехом внутрь.
- Осторожно, здесь твой друг! - сказала она.
Из варежки выглядывала крошечная кошачья мордочка.
- Береги его! Он будет тебя лечить!
Она вытряхнула его из варежки на плед, которым я был укрыт. Крохотный котик на дрожащих ножках сразу стал искать место, куда бы спрятаться.
Он быстро прополз вдоль руки и залез подмышку, стал мурлыкать и чмокать губами. У меня вдруг где-то за языком, в глубине горла, защекотало, и я расхохотался, схватившись за живот, потому что хохотать еще было больно.
- О! – впервые за месяц! – сказала мама,
- Врач больше не нужен!
Дело пошло на поправку.
Котик был тигристой харьковской породы: серо-рыжая масть с поперечными черными полосками шерсть, а на мордочке прямо от носа к ушам расходились пять черных полос. В лапах с поперечными черными полосками прятались весьма приличные когти, и руки у меня были изрядно исцарапаны. Когда я читал книги, полулежа на диване, он залезал мне на живот и грел, а ночью моя главная забота была не задавить котенка при поворотах с боку на бок, поскольку он спал у меня в районе живота.
Постоянные ноющие боли быстро прошли, кот не давал мне думать о болезни, лез играться, таскал по комнате мелкие предметы, освоил хулиганскую привычку нападать из засады и кусать за ноги, чем часто пугал маму, особенно вечером.
К концу моего месячного заточения для реабилитации живота после тяжелейшей операции я уже бегал с котом вокруг дубового раздвижного стола с бумажкой на ниточке,
Бросал шарики, он приносил их назад, в общем, кот восстановил мою двигательную активность и привел в норму реакцию. Я совершенно уверен, что это именно он долечил меня.
В декабре мы уже бегали по снегу, а кот осваивал лазание по яблоням и грушам.
К Новому Году я пошел в школу, а когда вечером делал уроки под зеленым абажуром папиной настольной лампы, кот лежал у меня на плечах, голова на левом плече, задние ноги – на правом.
Аппетит у него был зверский, он быстро рос.
Зеленоглазый красавец стал общим любимцем. Мама дала ему имя – Пуся.
С питанием были трудности. Мясо было очень дорогое. Но мать ухитрялась давать мне на выздоровление одну котлетку в день. Коту я незаметно отщипывал кусочек, а так ему доставались жилки да косточки. Ел он, как все, и борщ, и кашу, и жареную картошку, ибо, как говорила мама, голод – не тетка…
Мама мыла посуду горячей водой в полумиске тряпочкой с кусочком хозяйственного мыла.
И вот странное дело – эти тряпочки стали пропадать… Мама поглядывала на меня, но я был не при чем… Она стала прятать посудные тряпки в шкафу. А весною, когда стаял снег, отец позвал меня в сад. В верхней, уже сухой части нашего наклонного двора лежали несколько штук плотно свернутых колбаской маминых кухонных тряпочек для мытья посуды, старательно загребанные землей при помощи Пуськиной лапы. Чтобы сходить в туалет, кот просто через форточку в окне выскакивал на улицу. Вообще-то кот был очень чистоплотный и экскременты загребал полностью, но. видимо, на длинные кухонные тряпки у него терпения не хватало.
- Бедный котик! – запричитала мама, разобравшись, в чем дело.
- Я экономила, не давала ему мяса, так он съедал тряпочки, которые пахли мясом после мытья посуды!
С тех пор Пуся получал свою персональную пайку мяса.
Мыши в доме и сарае пропали.
Через пару лет Пуся стал крепким мускулистым котом, хозяином двора. Летом он дежурил на беседке в центре двора, и горе было котам, которые появлялись на его территории. Он спрыгивал с крыши и несся навстречу противнику. Если тот не удирал сразу, начинался мужской разговор. Первый тайм был вокальный.
Вздыбив шерсть на загривке и хвосте, соперники начинали сближение, при этом отчаянно воя. Начинали с басов и постепенно повышали частоту воя по мере сближения до ультразвука. Когда морды смыкались, Пуся, используя право хозяина, наносил первый удар всеми когтями правой лапы в щеку противника и оттягивал эту щеку так, что она казалась длинней головы. Соперник пытался пожевать пуськино ухо, чего тот стерпеть не мог и , обняв чужого передними лапами. задними лапами стал строчить по нежному подбрюшью чужака, выдирая из его живота куски кожи с шерстью. Чужак быстро встал на лапы, перемахнул деревянный забор и был таков.
Через наш двор проходила кошачья тропа. Когда на ней появлялась кошка, картина была совершенно другая .
Пуся спрыгивал с беседки и по-джентльменски провожал подругу. Но по-настоящему он прославился на майские праздники 1952 года. Первомай в Харькове – это был ни с чем не сравнимый всенародный праздник. После первомайской демонстрации народ собирался компаниями выпить и закусить с друзьями и родственниками.
В доме на Вятской готовились к приему гостей.
Тетя напекла по бабушкиной рецептуре целый таз пирожков с мясом к праздничному столу. Все отправились на демонстрацию. Я ходил со школой и пришел немного раньше взрослых.
Неожиданно услышал громкий крик тети, после которого на крыльцо выскочил дядя с берданом в руке и нецензурной лексикой:
- Застрелю мерзавца!
Оказалось, что из кухни в столовую с праздничным столом
протянулась дорожка из надкусанных пирожков.
Кота не нашли. Квартира была заперта, но форточка окна в кухне была приоткрыта, и запах праздничного стола был непреодолим. Наверное, кот запрыгнул на подоконник, затем в форточку, и тут для него начался праздник.
Он съел всего один пирожок, наелся. А что делать с остальными?
И какая-то нечистая сила подсказала ему растащить пирожки по квартире. С чистотой проблем не было: полы были вымыты, но вот какая незадача: все пирожки были прокомпостированы двумя Пусиными клыками! Пирожки собрали, протерли салфеточкой, но на стол не поставили. Они были так же красивы, как и раньше.
Собрались гости, пошли тосты. «А где же знаменитые пирожки?» —спросил кто-то.
- Ах, да, пирожки! Совсем забыли!
И порядком захмелевшие гости с восторгом съели знаменитые тетины пирожки. А на следующий день 2 мая, когда гости опять собрались и выпили по рюмочке, дядя рассказал в лицах историю про кота и пирожки, хохот был гомерический. Кота простили.
А кота не было дома дня три, умен был кот!
Годы шли. Я окончил школу, затем институт. Кот вечерами приходил ко мне, лечил больные места. Когда я женился и переехал с женой и дочкой на Павлово Поле, он вечерами лежал на моей пустой кровати или ходил по моей комнате, тихо мяукая.
В сентябре 1963 года я уехал в Киев, в аспирантуру, а кот остался в отчем доме с родителями. Мама писала, что кот без меня скучает и вечерами мявчит в моей комнате. А где-то в октябре 1963 года кот пропал, ушел и не вернулся.
Я до сих пор испытываю угрызения совести, что покинул друга. Его фотография 70 лет лежит под стеклом на моем рабочем столе. А мне уже 90. Болят ноги, и нет рядом кота, чтобы полечил.
Кручусь в кровати, чтобы выбрать менее болезненное положение.
- Пуся, где ты?
Написано в Киеве 11 марта 2026 г.
Добавить комментарий