Мне позвонила его сестра и сказала, что Тим умер.
– Как умер?
Этим обычным нелепым вопросом я встретил новость. Сколько же было ему лет – стал наскоро подсчитывать, получилось сорок шесть. Как же так? Сестра рассказала, что болезнь пришла неожиданно, как это часто бывает. Уже было поздно что-либо делать, и через полгода Тима не стало. Вот так. Сказала, что просил мне позвонить, когда всё кончится.
Ещё сказала, что не знает, куда всё девать, не приеду ли взять что-то на память.
Езды до фермы, где жил Тим, часа два. Ехал и вспоминал.
Он был младше лет на пять, не больше. Нельзя сказать, что мы были друзьями, скорее, добрыми приятелями. Тим удивил и заинтересовал меня с первой встречи и продолжал удивлять и дальше. Потом я ушёл на другую работу, наши встречи стали редкими, а вскоре прекратились вовсе, как это обычно бывает. Осталась память – оказалось, что осталась у обоих. Перезванивались очень редко. Я пытался вспомнить, когда виделись последний раз. Хорошо помнил первый.
Я только начал на новой работе. Тим подошёл к моему столу и протянул руку. Степенность и умеренность, с которыми он представился, не соответствовали типичному шумному, раздражающему радушию людей Среднего Запада, весьма удивительному, если вспомнить, что всего лет тридцать до того, слыша слово «русский», они начинали чистить ружья. Его типичная для тех краёв тучность, комбинезон с пятнами машинного масла поверх застиранной футболки на неуклюжем теле, широкое, обветренное, плохо побритое лицо, натруженная, мозолистая рука – облик простого рабочего из американской глубинки со всеми сопутствующими признаками в моей заштампованной башке. Ничем не примечательная, грубоватая внешность Тима комично уживалась с почти изысканными манерами, спокойным, негромким голосом и грустной улыбкой в глазах, сразу расположившей к нему. Потом, когда я узнал его ближе, не раз вспоминал поговорку про книгу и её обложку, как бы назидательно-банально она ни звучала. Он не переставал удивлять меня, и чем дальше, тем больше.
Он спрашивал про город моего детства, и я удивлялся тому, как много он знает про страну, где я родился, и вообще о Европе. Он приносил мне чудесные книги, до которых я никогда не добрался бы сам. Несмотря на дружелюбную улыбку, никогда, казалось, не сходившую с лица, мягкий юмор, Тим был каким-то безнадёжно и привлекательно печальным.
Однажды мы поехали с ним перекусить в перерыв, была моя очередь вести машину. По радио пела скрипка, он прибавил звук, послушал с минуту и вдруг сказал:
– У Менухина это мощнее звучит, Мильштейн хорош, конечно, но не дотягивает в финале, мне кажется.
Я не сразу понял, о чём он, но знакомые фамилии подсказали, что о музыке. Когда скрипка стихла, диктор сказал, что мы слушали скрипичный концерт Брамса в исполнении Натана Мильштейна.
– Нет, я никогда музыке не учился, просто люблю её очень, пожалуй, больше всего, – просто ответил он на мой вопрос.
Он жил в полутора часах езды от работы на ферме, где разводил маленьких декоративных лошадок. Сначала это было хобби, но со временем превратилось во вполне доходное занятие, и Тим стал говорить, что ещё год поработает и всё – бросит и станет фермером. Но годы шли, а работу Тим не бросал. Он приглашал меня приехать к нему на ферму, говорил, что там очень хорошо и мне должно понравиться. Обещал лошадок показать, рассказывал, какие они славные.
И вот однажды летом дела семейные сложились так, что я остался на неделю один и решил поехать к Тиму на ферму.
Позади дома, окружённого старым лесом, был большой пруд (или маленькое озеро) с огромными валунами на ближнем к дому берегу. Дальний берег переходил в бескрайний зелёный луг с двумя небольшими конюшнями для лошадок, которые действительно оказались очень милыми существами. Когда Тим смотрел на них, с его лица не сходила блаженная улыбка родителя. Он никогда не был женат, никогда не рассказывал ничего из личного, а я, разумеется, не спрашивал.
Дом этот Тим построил сам.
– Нет, ну, фундамент мне залили, конечно, а когда до крыши дошло, то сосед помогал, но всё остальное сам, – ответил он на мой изумлённый вопрос. А изумляться было чему – дом был необычный, сочинённый с выдумкой и безупречно построенный, из него не хотелось уходить.
Стеллажи с книгами и музыкальными дисками закрывали стены по периметру гостиной – к тому времени я знал Тима уже несколько лет, так что это меня не удивило. У выхода на задний двор я увидел большую корзину ёмкостью, где-то, ведра с два, почти до краёв заполненную стеклянными шариками – такие насыпают в вазы вместо воды, когда ставят в них камыш или другие сухие декоративные ветки.
– Что это, – спросил я, – зачем тебе это?
– А, шарики? – Тим улыбнулся. – Пошли обедать, потом расскажу.
За обедом Тим много говорил о своих лошадках, о том, как много, оказывается, желающих таких иметь, и что это стало приносить больше денег, чем работа.
– А что ж ты тогда работу не бросишь? Ездишь по полтора часа в один конец – зачем тебе эта работа?
– Не знаю даже… Наверное, спиться боюсь.
Я опять удивился – Тим не был похож на пьющего, а за обедом совсем не жадно, даже лениво потягивал пиво.
– Я бы очень хотел побывать в Зальцбурге, – вдруг сказал Тим. – Я вообще никогда за границей не был, а вот в Зальцбург хотел бы съездить. Не знаю пока, с кем лошадок оставить.
– Почему именно в Зальцбург?
– Предки мои оттуда, – сказал он и после паузы с улыбкой добавил, – и ещё там Моцарт родился. Так, похоже и не съезжу…
Он замолчал, и я почувствовал, что больше он про это говорить не хочет. Мы молчали с минуту, мне хотелось прервать нависшую паузу, но я не знал, о чём заговорить. В то далёкое, первое эмигрантское время контраст и свежесть впечатлений вызывали скорее интерес к политике, чем отвращение, и я спросил о его предпочтениях. Он посмотрел на меня и скривился, будто я положил ему в рот несвежую лягушку, и не ответил. Мне до сих пор неловко, когда я вспоминаю об этом.
Уже смеркалось. Тим взял два стакана, налил виски – в каждый до половины, взял из корзины стеклянный шарик, опять грустно улыбнулся:
– Пошли, – он открыл дверь на задний двор.
Мы шли по мягкой траве к пруду.
– Я стал много об этом думать, когда мама умерла. Ей было восемьдесят два, я стал считать, сколько дней самому осталось, если столько проживу. Не лет, а именно дней. Посчитал, купил столько шариков, сколько дней получилось…
Мы подошли к пруду, Тим проворно забрался на огромный валун, не расплескав при этом ничего из стакана. Он постоял молча с минуту, залпом выпил, размахнулся и швырнул шарик на середину пруда. Когда улеглись круги на воде, он громко крикнул, и эхо понесло два слова сквозь туман над лугом мимо конюшен к лесу на горизонте. (Лучший перевод его возгласа из допустимых, пожалуй, «Проклятая жизнь!»).
– Так я заканчиваю каждый день, – сказал Тим, когда мы вернулись, и указал на корзину, – смотри, не так уж мало осталось шариков… так что всё не так уж плохо. Главное, чтобы каждый день что-то происходило, вот сегодня ты приехал. Всё, пошли спать.
Я отобрал несколько книг и дисков, сестра Тима уговаривала взять больше, но я не стал.
– Не знаю, куда девать эти шарики, – она указала на корзину, – и зачем ему столько надо было…
– Я их возьму, если можно.
– Да, конечно, только зачем они вам?
Мы вышли на крыльцо и попрощались. Она заперла дом и уехала.
Было нелегко забраться на камень на берегу пруда с тяжёлой корзиной, не рассыпав шарики. Я стоял на камне, набирал в руку, сколько помещалось, и швырял шарики в пруд, повторяя грубые слова Тима про жизнь, которые казались мне в тот день потрясающе точными. Скоро шарики кончились, и круги на воде исчезли...
Я не знал, куда девать корзину – бросил зачем-то в багажник машины. Она до сих пор пылится у меня в гараже – что-то не позволяет мне её выбросить.
Я ехал и улыбался, вспоминая Тима. Мне почему-то не было грустно.
Я думал о стране, в которой живу.
О стране, где целесообразность, эффективность и удобство взяли верх над красотой и изяществом.
Где изначальная антиевропейская идея основателей, о которой уже позабыли, тем не менее с чудодейственной силой за два поколения превращает людей с европейскими корнями в ничем не похожих на европейцев.
Где открытое скептическое отношение к любой власти, а то и презрение к ней, не доблестью, а признаком вменяемости – поэтому наши фиги, которые мы смело вытащили из карманов, никто не замечает.
Где так мало любопытных людей, для которых гарантия свободы передвижения не заменяет желания передвигаться.
И, наконец, где погоня за великой американской мечтой позволяет забыть о бессмысленности и трагедии жизни, зашитой в её суть. Не знаю даже, ограниченность это или мудрость.
Ещё думалось, что, возможно, мы ежедневно проходим мимо Тимов, не таких уж, быть может, редких, обманываемые их антиэстетичным американским фасадом, и с типичным для нас столичным снобизмом, захваченным с собой в предотъездных попыхах, поспешно, высокомерно и бесстыдно навешиваем на них ярлык серых и примитивных, а то и просто тупых.
Добавить комментарий