Канат

На второй день войны, то есть 25 февраля 2025 года, Сергей Владимирович Сырчин неохотно уезжал из своего уютного, затерянного в лесу посёлка, приютившегося на границе Киевской и Житомирской областей. Сломался устоявшийся образ жизни пятидесятишестилетнего учителя математики, более чем скромной внешности, и, конечно, не только его. Так вышло, что он жил один, но, вместе с тем, много лет назад подхваченный суетливыми ветрами преподавательской работы, а именно школьными уроками и дополнительными занятиями с домашними учениками, регулярными проверками работ в ученических тетрадях, решением мелких, а иногда совсем не мелких проблем школьников, обращающихся к учителю за помощью, не то чтобы не ощущал одиночество, но и не тяготился им. Мог учитель не уезжать, а остаться дома тогда?

Наверное, да, но утренний рёв низко летящих самолётов, в тот день ещё не сбрасывающих бомбы на посёлок, и уверенные рассуждения соседа, встреченного на лестничной клетке, бывшего военного, о том, что боевые действия приближаются к их дому, подтолкнули его к другому решению. Собрав в спортивную сумку самое необходимое, Сырчин сел за руль потрёпанной, но резвой своей "Таврии" и, выехав на лесную дорогу, выложенную бетонными плитами, а потому называемую местными жителями бетонкой, повернул машину на юг. Он решил уехать в город, в котором родился, в Днепропетровск, или в Днепр, как его теперь называют, к одному из своих друзей.

 Жизнь одинокого учителя сложилась так, что все его накопления к дню начала войны составляли четыреста долларов. Скромная, но не такая уж и маленькая сумма для Украины. Почему всего столько? Ответ простой: для того, чтобы хорошо зарабатывать, необходимо было бросить преподавание в школе и заняться либо бизнесом, либо политикой, или устроиться клерком в какой-либо властной бюрократической структуре. Сердце Сергея не лежало ни к одному из этих путей, потому что он искренне привязался к своей работе сразу после окончания университета, и эта привязанность не оставляла его многие годы.

 О начале войны Сырчин узнал за день до своего отъезда в электричке. Узнал благодаря одному из тех Телеграм-каналов, которые привык просматривать в своём смартфоне по утрам на фоне полудремной атмосферы вагона. Но через пару минут пришло и сообщение от директора лицея, в котором преподавал Сергей Владимирович, отменяющее рабочий день. Поскольку необходимость ехать к ученикам неожиданно отпала, Сырчин решил выйти из вагона на ближайшей остановке, чтобы, дождавшись встречную электричку, отправиться назад на станцию, возле которой он оставил свою машину, поскольку ездить на "Таврии" на работу не представлялось возможным из-за дороговизны бензина.

 Пробираясь к выходу и пытаясь при этом выстраивать в голове алгоритм своих действий на ближайшие часы, краем глаза учитель отметил для себя, что, по-видимому, большинство куняющих или тихо беседующих друг с другом мирных пассажиров ещё не знали о случившемся. Вдруг за своей спиной он услышал громкий голос женщины, разговаривающей по телефону:

 - Война? Это точно? Ты говоришь, что надо сегодня же собраться и ехать к сестре в Италию? Так я же на работу, мне надо фарш крутить на котлеты в нашей кафешке. Что ты говоришь? Плохо слышно. Точно в Италию?

 Ответом незнакомой спутнице Сырчина по вагону был громкий смех случайных пассажиров, услышавших чужой утренний телефонный разговор. Кто-то из них прокомментировал:

 - Какая Италия? Фарш надо крутить.

 Не мудрено, что в спешащей к мегаполису электричке, везущей людей, настроившихся на рутинный рабочий день, новости о начале боевых действий прижиться было сложно. Каждый человек, сидящий в вагоне и погружённый в свой микромир, не мог, да и не желал, представить себе, что устоявшийся ритм его жизни уже разрушен войной. И сам Сырчин, до того, как прочитал официальное сообщение директора лицея, с недоверием воспринимал информацию из социальной сети о взрывах в различных украинских городах, тем более что находились комментаторы, писавшие в Телеграм-канале: "Да какие обстрелы? Это учения, наверное!", "Может, вам послышались странные громкие звуки ночью или сон плохой приснился", "Через нашу границу ни одна ракета не пролетит" и другие в том же роде.

 Сергей пересел на встречную электричку, подождав её под мокрым снегом на перроне десять минут и успев за это время сделать несколько телефонных звонков близким людям. Выяснилось, что некоторые из них уже знали о введении Президентом Украины военного положения, а для некоторых новость о войне прозвучала как гром среди ясного неба.

 По дороге к своему жилищу Сырчин заехал на маленькую, обычно пустующую заправку и с удивлением обнаружил возле неё очередь из двенадцати автомобилей. Ещё больше он поразился изменению стоимости топлива. Ведь утром, то есть пару часов назад, по дороге к железнодорожной станции, бросив взгляд на крупные высвечивающиеся цифры рекламного электронного табло, нависшего над дорогой, он видел значительно меньшую цену литра бензина. Впрочем, выбирать не приходилось, и Сергей заправил полный бак.

 Таким образом, уехать на Юг к своему другу Сырчину решился только утром следующего дня, когда стало понятно, что на уроки в лицей ему придётся ехать не скоро. Занятия в лицее приостановились на неопределённое время. Повидавшей многое на своём веку, его "Таврии" предстояло преодолеть шесть сотен километров теперь уже военных дорог, и Сергей надеялся, что она справится с этим.

 Преподаватель решил ехать через Кнышев, село, в котором он много лет назад начал свою педагогическую работу и где, после переезда в лесной посёлок, бывал редко. В невоенное время он, конечно, бы выбрал другой, более простой путь для поездки на Юг, например, через Киев на Полтавскую трассу и по ней в сторону Днепропетровской области, но в пригородах столицы уже шли бои, а потому предстояло добираться к городу детства объездными путями. Кроме того, заехать в Кнышев имелась необходимость. Именно там жил его давний знакомый Коршак Пётр Алексеевич, преподаватель географии, которого друзья иногда по-доброму называли "председатель всемирного беспокойства".

 Он, кроме работы в школе, занимался бизнесом, то есть торговлей, и довольно успешно. Впрочем, чем Коршак только не занимался — от политики до коллекционирования книг, честно оправдывая приклеившееся к нему длинное прозвище. Именно у него Сырчин планировал поменять все свои сбережения, то есть четыреста долларов, на украинские гривны, поскольку несколько пунктов обмена валюты, мимо которых проехал Сергей в день объявления военного положения, оказались закрытыми. 

 Получив за валюту гривны и выйдя из подъезда Петра Алексеевича, Сергей хотел уже повернуть за угол дома, направляясь к своей "Таврии", как вдруг услышал за спиной тихое и удивлённое восклицание с хрипотцой:

 - Серёжечка!?!

 Это был то ли вопрос, то ли утверждение, то ли констатация факта. Голос показался знакомым, и, обернувшись, Сырчин узнал, конечно (а мог ли он не узнать?), старшего своего коллегу Панкревича Александра Фёдоровича, учителя математики, лет на пятнадцать старшего по возрасту. Познакомились они больше тридцати лет назад, когда Сергей, после окончания университета, приехал в Кнышев, чтобы преподавать в сельской школе.

 И в те мгновения, бегущие по пыльному двору, зажатому между двухэтажкой и импровизированными, самодельными, то ли сараями, то ли гаражами, склепанными из плохо обструганных досок и кусков шифера, в голове Сырчина совершенно отчетливо вспыхнули кадры неснятого короткометражного фильма событий тридцатилетней давности.

 Именно на втором этаже скромной двухэтажки, возле которой Сергей обернулся, услышав свое имя, Александр Федорович, угощая своего нового, молодого коллегу чаем в своей тесной, но уютной кухне, пытался поучать жизни только что окончившего университет Сырчина. 

 Но первое, что всплыло в памяти Сергея, когда учитель математики узнал своего старшего коллегу, — это канат. Да, обыкновенный канат из школьного спортзала, изрядно вытертый руками и ногами учеников, многократно взбирающихся наверх по нему и затем спускающихся вниз. Почему канат? Из-за забавной истории, с ним приключившейся. Дело в том, что после нескольких месяцев преподавания у молодого учителя возникла мысль организовать математический КВН между седьмым классом, в котором он проводил уроки, и восьмым, с которым работал Александр Фёдорович. Панкревич такую идею поддержал. Договорились задания подобрать таким образом, чтобы они не выходили за рамки школьной программы по математике для седьмого класса. КВН решили провести после двух недель подготовки. И восьмиклассники, и семиклассники готовились к предстоящему состязанию серьёзно. И не только участники команд, а и группы поддержки. Рисовали плакаты, изготавливали самодельные значки, украшали зал столовой, который в назначенный для КВН день заполнился зрителями: учениками разных классов, их родителями и просто жителями села, желающими поболеть за одну из команд.

 Состязание проходило полтора часа. Жюри состояло из четырёх учителей и пятерых десятиклассников. Зрители, внимательно наблюдавшие за происходящим на сцене, возмущались оценками учителей, являющихся членами жюри, которые они выставляли после каждого конкурса. Педагоги явно подсуживали восьмиклассникам. Зачем? Чтобы команда, которую готовил опытный Александр Фёдорович, не проиграла? Кто знает. А вот десятиклассники, входящие в жюри, оценки ставили честно. По невероятному стечению обстоятельств после выполнения всех заданий обе команды набрали одинаковое количество баллов. Растерянность волной пробежалась и по зрителям, и по членам жюри, а затем повисла в зале. И тут физрук, сидящий во втором ряду, выкрикнул:

 - А пусть команды перетягивают канат. И кто перетянет, тот и победит. 

 Зал одобрительно загудел, и жюри постановило, что такое решение является лучшим выходом из сложившейся ситуации. 

 Канат принесли из спортзала, и, о чудо, канат, удерживаемый семиклассниками с одной стороны и восьмиклассниками с другой, застыл над полом, не двигаясь с места. 

 И вдруг на сцену выскочила несколько полноватая и, вообще, крепко сложенная семиклассница Катя Рампет, кричащая до хрипоты болельщица, которая до того дня мало интересовалась математикой, но чувство товарищества подтолкнуло её к неосознанному в полной мере действию.

 Не выдержав психологического напряжения, она решила поставить точку в математическом состязании и, решительно схватившись руками за канат, конечно, помогла команде своего класса победить в этом, скорее, спортивном, чем интеллектуальном конкурсе. При этом сила, приложенная семиклассницей, оказалась настолько большой, что она села, или, точнее, шлёпнулась на старое кресло, стоявшее в глубине сцены, а на неё упали мальчик и девочка, держащиеся за канат. Физически никто из них не пострадал, в отличие от "Пражского" тортика, лежащего в открытой коробке на том самом кресле. "Пражский" тортик Сырчин перед началом КВН специально купил для своей команды, запланировав чаепитие с учениками независимо от результатов соревнования. Но судьба деликатесного десерта, покрытого шоколадной глазурью, оказалась предрешённой Катей. Она, конечно, искренне хотела помочь своей команде, и, поднявшись под громкий смех зрителей после падения, неуклюже поворачиваясь, пыталась очистить заднюю часть своих чёрных брюк от крема.

 Однако жюри присудило победу команде восьмиклассников, мотивировав это тем, что команда семиклассников нарушила правила при перетягивании каната. Тот случай оказался первой маленькой зарубинкой на сердце молодого учителя, реакцией на несправедливость, явно проявленную в образовательном учреждении по отношению как к детям, так и к нему. Впрочем, сердце преподавателя за годы работы в школе стало испещрено схожими зарубинками больших и меньших размеров.

 Александр Фёдорович через пару недель пригласил Сырчина к себе домой на чай, но Сергей отказался. Настоящая дружба между коллегами разного возраста так и не родилась, хотя молодой учитель в школе, по крайней мере внешне, с уважением относился к Панкревичу. 

 На какое-то мгновение Сырчину показалось, что после того КВН прошли не десятки лет, а несколько дней. А ещё удивило обращение к нему Александра Фёдоровича: "Серёженька". Никогда раньше он младшего по возрасту коллегу так не называл. Вместе с удивлением в голове учителя мелькнула мысль о жене Панкревича, очень доброй, худенькой Надежде Александровне, тоже преподавательнице математики: "Где она? Жива ли?". Но на разговоры и расспросы времени не было, ведь война не могла раствориться в воспоминаниях, а потому Сырчин лишь кивнул Александру Фёдоровичу и быстро зашагал к своей машине.

 Уже за рулём "Таврии", повернув автомобиль на дорогу, ведущую к Фастову и включив "дворники", которые сметали с лобового стекла мокрые снежинки, растерянно опускавшиеся на автомобиль, учитель вспомнил удивительно мудрого Анатолия Марковича, преподавателя словесности, самого старшего по возрасту учителя школы. Именно он являлся классным руководителем семиклассников, принимавших участие в математическом КВН. Почувствовав, что Сергей Владимирович после оглашения решения жюри расстроился, опытный педагог подошёл к нему и, не произнося никаких слов, в знак поддержки просто крепко сжал правую руку молодого коллеги за локоть, кивнув ему одобрительно и молча посмотрел в глаза Сырчина так, что никакие слова после этого и не требовались.

 "Не вся ли наша жизнь есть перетягивание каната, когда, например, мы пытаемся победить в себе зависть, злобность, а иногда слабость? Да и вообще, когда принимаем важные решения?" - подумалось учителю, ведущему свою машину по мокрой, теперь уже военной дороге, по большому счёту в неизвестность, смутно представляя себе, где проходит линия фронта и существует ли она вообще, то есть не понимая, где именно может поджидать опасность. Иначе говоря, он не имел уверенности, что на этот раз тянет канат своей жизни в правильном направлении.

 Дорога от Киева в сторону западной границы удивила Сергея сплошным потоком автомобилей, когда он ехал из своего посёлка в сторону Кнышева. Многие машины, рвущиеся из украинской столицы в сторону Польши, выезжали на встречную полосу, и учитель был вынужден прижимать свою "Таврию" к обочине. Но теперь, двигаясь в южном направлении, Сырчин чувствовал себя за рулём более уверенно, поскольку встречных и попутных машин стало меньше.

 Внезапно Сергей услышал резкий, неожиданный и громкий звук, и ему показалось, что звук просто свалился на легковушку. Сырчин неосознанно, как бы прячась, пригнул голову к рулю, не тормозя резко, но всё же снизив скорость. Да, сначала на машину накатился невесть откуда взявшийся рокот, и лишь потом по дороге перед колёсами "Таврии" пронеслась, или, точнее, промелькнула, огромная тень. Уже подняв голову от руля, Сергей увидел взмывающий вверх и удаляющийся чёрный самолёт. Никаких знаков на его фюзеляже, крыльях или хвосте преподаватель заметить не успел. И сразу же, буквально через пару секунд, на автомобиль будто бы не упал, а обрушился ещё более громкий и грозный рокот, почти вдавливающий пугливо-дребезжащую "Таврию" в асфальт.

 Это был беспилотник, значительно меньших размеров, чем самолёт, не чёрный, в отличие от него, а разноцветный, но тоже без опознавательных знаков. Учитель удивился, что летательный аппарат меньших размеров издавал более громкие звуки, чем самолёт. Или это являлось обманом слуха? Может, и так, но удивление оказалось более сильным, чем страх. Собственно говоря, страха-то никакого и не возникло. Сырчин просто не успел испугаться, потому что летательные аппараты исчезли в облаках так же быстро, как и появились. Сергей так и не понял, чьи они были. Не понял он также, гнался ли беспилотник за самолётом или самолёт вёл беспилотник за собой куда-то.

 Радиоприёмник в машине работал плохо, но, очередной раз включив его и пытаясь узнать новости о боевых действиях, Сергей с трудом смог из шума радиопомех и прорывающихся сквозь них отдельных фраз диктора понять, что после 22:00 гражданам страны выходить на улицу из дома запрещалось. 

 "А ехать на автомобиле можно?" — задал себе вопрос Сырчин и сам удивился его нелепости, ответив: "Конечно, нельзя." 

 Скосив взгляд на электронные часы, вмонтированные в переднюю панель, учитель понял, что до начала комендантского часа он не успеет доехать даже до границы Днепропетровской области. Ведь запретное время приближалось. Но когда стрелки часов через сорок минут начали отсчёт одиннадцатого вечернего часа, Сергей не остановил машину. Просто он увидел, что и на его полосе, и на встречке другие автомобили не замерли в 22:00 на месте, а продолжили своё движение. Но в течение следующего получаса количество машин на трассе заметно поубавилось.

 Приблизившись к очередному посёлку, Сырчин сначала не обратил особого внимания на вереницу автомобилей, стоящих у обочины, а, сбавив скорость, медленно вёл свою "Таврию" мимо них. Оставив таким образом позади себя с десяток машин, он вдруг подумал: "Неужели они все остановились из-за начала комендантского часа? Вероятно, да".

 Это был тот случай, когда преподаватель не знал, как ему поступить. Места для того, чтобы приткнуть машину на обочину, он не находил, продолжая медленно ехать вперёд, заметив при этом в свете фонарей, в паре десятков метров впереди, трёх солдат в камуфляжной форме с автоматами, свисающими с их плечей. Военные стояли возле флагштока с украинским флагом. 

 "Блокпост", - решил Сырчин, несколько раз повторив про себя где-то услышанное им ранее слово, непривычное для его гражданского лексикона.

 "Остановят или нет? А если не остановят, то стоит ли продолжать движение дальше?" - не ответив себе на поставленные вопросы, Сергей заметил, как один из военнослужащих поднял правую руку, приветственно кивнув учителю. Кивнули своими головами затем и двое других военных. 

 Сырчин проехал мимо блокпоста, догадавшись, что украинские солдаты, возможно, из территориальной обороны, перепутали его с кем-то из своих друзей, вероятно, имеющим похожий автомобиль, а потому останавливать не стали. 

 И колёса "Таврии" уверенно, или не очень уверенно, покатились дальше по пустынной ночной трассе, рождавшей какой-то холодок внутри привыкшего к спокойной и размеренной жизни учителя. Через несколько километров ему стало действительно жутковато, ведь ни по его полосе, ни по встречной не двигался ни один автомобиль. Их просто не было.

 "А если бы я не остановился на блокпосте, а меня бы не перепутали с кем-то, что могло бы произойти в таком случае? Солдаты стреляли бы по моей машине, то есть по машине нарушителя?" Сырчин поёжился от такого предположения и на всякий случай бросил взгляд в зеркало заднего вида, но огни поста, который он миновал удивительным образом, давно растаяли позади. Машина мчалась на юг по совершенно пустынной дороге, всё глубже врезаясь в пугающую темноту ночи, впрочем, рассекая её светом фар. Конечно, учитель, будучи человеком верующим, молился про себя, прося у Неба помощи в дороге.

 В течение часа движения "Таврии" по абсолютно пустой трассе Сергею казалось, что он присутствует на съёмках какого-то жуткого фантастического фильма, события которого происходят не на Земле, а на неизвестной, далёкой планете. И только через шестьдесят минут Сырчин заметил далеко впереди справа скромный свет фар автомобиля, пробирающегося к трассе по просёлочной дороге, к ней примыкающей. 

 "Вероятно, кто-то так же, как и я, нарушает комендантский час", - отметил для себя преподаватель. Через несколько минут на встречной полосе показался грузовик, спешащий в противоположном направлении; за ним двигался чей-то "Джип", и со временем стало ясно, что обстоятельства военной ночи заставили многих людей ехать в сторону назначенной цели, несмотря на запрет. Ведь в течение нескольких часов, или даже десятков часов, осознать, что привычная мирная жизнь, наполненная рутинными заботами и проблемами, уверенно перечёркнута тенью войны, многие внутренне отказывались.

 По-видимому, у огромного количества людей, когда в их государстве начинаются боевые действия, возникает где-то в глубинах подсознания вопрос, на который человечество не может дать ответ веками: "Зачем существуют войны, то есть почему за триста тысяч лет двуногие существа так и не научились жить мирно на изумительном и очень маленьком шарике, летящем в бесконечности космоса?" 

 Учитель этот вопрос за рулём себе не задавал. Не до того ему было. Он думал о том, что, если верить стрелке датчика топлива, то бензина осталось не более чем на сто километров, а запас, хранившийся в канистре, был вылит в бак Сырчиным ещё до начала комендантского часа. Большинство заправок, мимо которых проносилась "Таврия", не работали. 

 "По идее, до Днепропетровска должен дотянуть," - рассуждал про себя Сергей, - "но работают ли заправки в городе детства?" 

 Ответа учитель, конечно, не знал, а потому ему ничего не оставалось, кроме как надеяться на лучшее и продолжать движение.

 Наверное, никогда раньше Сергей так не радовался чёрно-белым буквам, обозначающим на дорожном знаке название города своего рождения, как в тот военный, предрассветный час. 

 На въезде в мегаполис он пристроил свою "Таврию", преодолевшую за ночь около шестисот километров, за забрызганным дорожной грязью "Жигулёнком", стоявшим в очереди из пяти машин на полицейском посту. Двое уставших от ночного дежурства хранителей закона, осмотревших машину, попросив открыть багажник и проверив документы, не задали никаких вопросов касательно нарушения комендантского часа, а вот Сырчин спросил у них, продаётся ли в городе бензин. Оказалось, что продаётся, причём круглосуточно.

 Расплатившись на уютной автозаправке за топливо, Сырчин удивился тому, что смог ещё и выпить чашечку поразительно ароматного "эспрессо". Не удивиться он не мог. Кофе доставил ему неожиданное наслаждение, вероятно, не потому, что с утра предыдущего дня он ничего не ел, и даже не по той причине, что нигде в дороге он не мог приобрести бодрящий напиток (все придорожные торговые точки оказались закрытыми), а скорее всего из-за того, что аромат кофе казался добрым эхом из мирной жизни. К нужному ему дому Сергей подъехал перед самым рассветом и, остановив машину у бордюра, не спешил выключать двигатель.

 Ненавязчивый мокрый снег города детства, отчего-то показавшийся Сырчину добрым и почти сказочным в те предрассветные минуты, медленно превращал лобовое стекло в мутную пелену, отделяя салон добравшегося до цели и застывшего возле многожтажки автомобиля от внешнего, далеко не волшебного мира, а точнее — от войны. И хотя Сергей понимал, что долго это продолжаться не может, он сначала автоматически потянулся рукой к включателю "дворников", но потом передумал и положил её назад, на руль, а затем, откинувшись на спинку сидения, просто смотрел в мутную темноту, даже не пытаясь разглядеть размытые очертания реальных предметов в ней. Ему не хотелось выключать двигатель и открывать дверцу удивительно тёплой, даже жаркой, маленькой "Таврии" и делать шаг в холодную неизвестность. Но жизнь-то как раз и состоит из шагов, нами сделанных. Совершенно ясно, осознав, что с помощью Неба он смог на этот раз перетянуть канат в правильном направлении, Сырчин ещё не ведал в те мгновения, что дома, за сотни километров от припаркованной "Таврии", совсем недалеко от его четырёхэтажки, в эти мгновения раздались взрывы. О взрывах, то ли сбитого летящего объекта, то ли боеприпаса, преднамеренно нашедшего свою цель, Сергей узнал намного позже, а в родном городе, посидев ещё несколько минут за рулём, он всё-таки выключил двигатель и выбрался из машины.