Предисловие Евгения Попова
АЛЕКСЕЙ КУРЕНЁВ – заочник Литинститута, где я веду творческий семинар прозы. Он не столь уж юн. Родился в Самаре. Ему есть о чем писать.
Живёт он в славном городе Челябинске, важном литературном объекте так называемого «уральского треугольника» (Пермь, Екатеринбург, Челябинск). Принимает участие в организации литературных фестивалей, публикуется в сборниках, альманахах, журналах. Его «бытовые» рассказы ясны, лаконичны, хорошо сделаны. Но многое у него еще впереди. Он все время что-то ищет и временами находит.
Тринатариум, как утверждают учёные люди, это симбиоз трёх Начал Вселенной, который представляет собой спектр энергийных Сил Осуществления, то есть динамику Идеи, Времени и Пространства или динамику Ментального, Астрального и Физического Миров.
Я в отличие от Куренёва эту терминологию понимаю с трудом, но очень рад, что уральского мужика, заинтересовали такие сложные материи, на основе которых он пытается строить свою новую прозу. Это ведь не реализм, окружающей нас обыденной жизни, от которой все мы, признаться, немного или сильно подустали. Хороших писателей мало. Куренёв уже занимает своё место в современной литературе, и я с любопытством слежу за тем, что с ним будет дальше.
Удачи!
Евгений Попов
***
Боль и Время
Боль…Три буквы… Мягкий знак… — Слово!
Означающее миллионы импульсов нервной системы прямо в таламус — центр боли мозга. А это есть суть природы человеческой, с рождения. Разбитые коленки, ссадины, занозы, ожоги и бесчисленное множество болевых ощущений с детства заставляют наши нервные окончания работать.
Такой Боли Он никогда не испытывал. Жизнь в одночасье разделилась надвое: до Боли… и после…
Смерть Мамы сводила с ума. Уже сама мысль о том, что больше не поговорит с ней, не увидит её, и что никогда она уже не погладит его по голове и не обнимет — терзала душу, ожесточала сердце. Он вдруг понял: всё, что ранее знал и слышал о Боли — лишь намёки, отзвуки и не более, какие-то лёгкие ипостаси Боли. Именно сейчас ему приходится испытывать ту, самую настоящую, самую страшную Боль.
Боль высоковольтной дугой, сжигающей предохранители, отключила в его организме все чувственные функции. Подсознание замкнулось на одном: больно, очень больно. Он напоминал оленя, лежащего на боку с недорезанным горлом, из артерии которого ещё била красным родником уходящая жизнь, а трахея сипела и клокотала от потуги что-то прохрипеть, но звуки сливались в шипение и бульканье пульсирующего, уносящего жизнь, потока.
Все тело изнутри отзывалось Болью. Каждый, жизненно важный, вдох прорывался через лёгкие, скованные невидимыми постороннему глазу оковами. Раз за разом он собирался с силами, гасил источники Боли, преодолевал нежелание дышать этой Вселенной, наполненной миазмами.
Но пока он жив… Вынужден дышать. Через силу выдыхая углекислый газ, исходящий из его апатичных клеток, парализованных Болью, он, долго не мог осознать всю тяжесть от потери самого дорогого человека и мог часами смотреть в одну точку. Иногда эта точка смещалась или исчезала вовсе, и тогда он выходил на улицу, и шёл, куда глаза глядят. Ледяной кашицей причмокивали ботинки, холодный весенний ветер пронизывал насквозь, но он упорно шагал, ведомый дорогой, как бывалый пилигрим к месту паломничества, но так и не доходил до своей Мекки.
Иногда эта прогулка заканчивалась через несколько километров. И тогда очнувшись, он, растерянный, встряхивал головой и, озираясь по сторонам, понимал, где находится. Но иногда прогулка завершалась только под утро, в незнакомом ему месте окружной дороги, асфальтовой змеёй, огибавшей город. Промокшим, грязным возвращался он домой, в бессилии падал на кровать, в полусне обнимая мокрую от слез подушку, забывался.
А Время, Время, неустанно двигается вперёд, вершит своё. И кто бы, что ни говорил, Время — всегда ощущается живым. То оно скачет, как мальчуган наперегонки с тенью, а то, как застывший стоп-кадр на экране, тянет паузу до последнего, до мига, когда уже нельзя не вздохнуть.
Боль, напоминающая цунами, крушащее все на своём пути, разрушила главный его жизненный стержень, заслонила горизонты его сознания, а с ним весь окружающий мир, с его маленькими радостями и маленькими горестями, оказалась всего лишь ничтожной песчинкой в руках Времени играющего в куличики…
Но ход Времени не остановить. Оно становилось старше, игра в догонялки с тенью уже не забавляла Время, которое всё больше ускоряло свой бег. Горный ручей, превращающийся в бурный поток окружающего мира из песчинки, из точки, начинал возвращаться к каким-то привычным, давно забытым, своим размерам, размерам до… До Боли…
Время, набирая привычный ритм, покрыло его рану саднящей коркой. Однако не затянуло, не залечило. Не восстановилось и его тяга жить, быть в состоянии стрелы, несущейся к цели. Не хватало сил душевных, не пришла уверенность шагать к недостигнутым вершинам. Состояние бессилия угнетало его одинокую жизнь. Ему катастрофически не хватало тепла, такого простого человеческого тепла, внимания близких людей, которое могло бы вернуть из небытия, натянуть тетиву, выстрелить, обрести.
Однажды, он, содрогнувшись, поймал себя на том, что навязчиво, как пёс, потерявший своего хозяина, вглядывается в прохожих, пытаясь увидеть в их нахмуренных лицах искорку доброты, сочувствия и понимания. А он так искал в этом каменном лесу домов и просеках улиц, выпрашивал у них хоть кусочек, хоть какой-то живой отклик, хоть каплю человеческого участия. И не нашёл. Прохожие отводили глаза, шли мимо, уткнувшись взглядами в грязно-ледяные тротуары.
Сомнамбулические прогулки «в никуда» почти прекратились. Теперь он выходил из квартиры только по необходимости — купить продукты или оплатить коммуналку. Ночи по-прежнему являлись для него наказанием, по-прежнему долгими, по-прежнему бессонными. Коротая их, он часто срывался в молчаливый истерический плач, который старался зажевать всё той же подушкой, время от времени проглатывая комок слёз.
Время, ускоряло и ускоряло свой петляющий бег, вбирало в себя переживания разлитые по квартире и принесло в мир лето. Всё пошло своим чередом.
«Девушки прекрасны в своих воздушных платьях» — мысль обдала его. Мир ворвался в него, сидящего на скамейке в парке, оглушил гаммой звуков, вцепился сотнями мелочей, созерцая которые, он заново открывал их для себя. По-новому. Удивлённо переводил взгляд из стороны в сторону: то одно, то другое тянуло его внимание, поражало, влекло его к себе новыми гранями.
«Трава — такого сочного салатового цвета! Вот со знанием дела, двигалась колонна трудяг-муравьёв, неся былинки. Вот стрекоза, праздно умчалась куда-то в высь, покружив рядом», — проследив направление её полёта, запрокинул голову и увидел небо…
Небо, напрочь, до самой дали, разорвав своей бирюзой лоскутное одеяло облаков, такое высокое, такое бесконечное и такое огромное, от края и до края. И наполненность эта передавалась всему живому. Глубокий вздох… Выдох…
Ощущение лета, бурлящего по венам, не проходило.
Впервые за долгое время он шёл по дорожке парка в ногу со Временем, смотрел на залитое бирюзой небо и улыбался.
Вода, Я и Тьма
Вода — это жизнь… Жизнь без воды была бы невозможна, по крайней мере в той форме, которая общеизвестна.
Вода — бинарное неорганическое соединение, молекула которого состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Вода, как сама жизнь — всепроникающа, всеобъёмна, может принимать любую форму, может растворять разнообразные вещества, может находиться в трёх состояниях, может отдавать и принимать большое количество тепловой энергии, может хранить колоссальное количество информации, может реагировать на вибрации и частотные воздействия, начиная от звукового спектра заканчивая малоизученными диапазонами частот. Вода умиротворяюща. Вода — проекция, производная Света. Вода… может…
Тьма — отсутствие света. Тьма поглощает фотоны. Однако Свет не может поглощаться беспредельно. Любая энергия не может быть создана из ничего или уничтожена, возможно только преобразование энергии из одного вида в другой. Тьма рано или поздно начинает испускать энергию в виде инфракрасного излучения. Тьма бывает яркой. Она светится на частоте, которую человек не может видеть. А ещё Тьма — безличный, неперсонифицированный антагонист многих эпических литературных произведений.
Кто-то мне недавно сказал, что тьма — это тоже свет, только другой. А я, в ответ согласился, наверное — это так, ведь сатанисты говорят — вы идёте к Богу, к Свету, и мы идём к свету, только у нас свет другой — тёмный, но все пути ведут к Богу.
Мы все изначально зарождаемся с искрой Света и во Тьме, и тела наши уходят во Тьму, выпуская искру Света. Цикл неразрывен, он повторяется тысячелетиями.
Она отказалась от меня, когда мне была всего неделя. Но я помню. Помню руки приёмной Мамы. Ласковые, добрые. Помню Мамин голос, с бархатинками.
Помню, как отказы стали частью в моей жизни. Помню всех тех, которые говорили, что любит, говорили о семье, говорили о детях. Помню, как они уходили, отказавшись от семьи, от детей, от меня. Уходили, кто тихо — по-английски, кто — хлопая дверью.
Вот и сейчас: она меня заблокировала. В мессенджерах, в телефоне, в социальных сетях… словно отказавшись от меня, не осилив дорогу ко мне, не поняв меня. Больно рубанув, ранив, почти убив…
Я лежу в ванной с выключенным светом.
Во Тьме. Руки парят вдоль тела, ноги покоятся под поверхностью Воды. Грудная клетка чуть стравливает воздух и заново его набирает. Вода залилась в уши. Странные ощущения. Фокус внимания смещается с дыхания — главное не шевелиться. Проходит полчаса… я не чувствую рук и ног… час — есть только Я, есть только Тьма, есть только Я во Тьме. Нет времени... Нет пространства... Только свободное падение… во Тьму...
Кто Я?
Зачем Я?
Нет чувств... нет звуков… нет эмоций…
Есть Я и Тьма…
Тьма заползает в меня, тянет за собой, уносит в свою сторону… но Я начинает едва шелестеть, чуть бормотать, потом жарко шептать, затем вопить диким внутренним ором словно молитву — Я и есть искра! А если есть искра — это уже Свет! А если есть хоть один фотон Света — Тьма отступает! А если в тебе много Света, Тьма бессильна!
Всё по воле Его…
Зазвонил телефон…
Мы. Наоборот
Мы. У нас всё было наоборот в буквальном смысле. Шиворот-навыворот. Любовь, жизнь, смерть.
Вот, например обычно как бывает? Парень читает стихи девушке, а у нас: она читала мне, ночи напролёт, стихи. С чувством читала, будто хотела вселить любовь к ним, к ушедшим уже поэтам, и, у неё получилось.
У нас всё было наоборот. Она писала мне, что ненавидит меня, как бы говоря, что не может жить без меня, выражая своё одиночество со злостью, с остервенелостью и горечью. А я знал, что она любит, знал, что нет силы на земле, способной нас оторвать друг от друга и взирал на её отповеди со спокойствием Сфинкса. Просто знал. Так бывает, когда ты просто знаешь и тебе не нужны учебники, коучи, психологи, священники — ты просто знаешь, что она твоя, а ты её, и, что как бы ты ни барахтался, как бы ни пытался отплыть от неё — ты всё равно окажешься рядом, пройдя через все жизненные водовороты.
У нас всё было наоборот. Ведь предложение обычно делает парень, но я не успел, меня опередили — она. Неожиданно, на прогулке, по нашему местному «арбату», не церемонясь встала на одно колено, и протянула открытую коробочку с кольцом, помолчала, а потом отрывисто, будто воруя слова, сказала: — «Возьмёшь меня в жёны?»
У нас всё было наоборот. После рождения дочери она с головой ушла в работу, ни минуты не сидя дома, носясь по симпозиумам, конференциям, форумам. Подгузники, кормление смесями по часам, бдения по ночам, походы в больницу, детский сад, школа — я пытался быть за двоих, иногда получалось.
Время от времени она присылала открытки и алименты. Будто говоря откуда-то издалека — я помню, что вы есть, я скучаю, но могу лишь то, что могу. Она была одержима докторской по философии. Докторская поглотила её.
Провожающие оттеснили нас с дочкой к самой ограде кладбища. Мелкая противная морось подтверждала приход осени. Пахло промокшей, гниющей, опавшей листвой. Повсюду в руках краснели цветы, венки с траурными чёрно-красными лентами, белели лица с выражением скорби. Оркестр, игравший похоронный марш в голове колонны процессии, стих.
Многосотенное многолюдье многоглазо и молча взирало на обряд погребения, ловя каждое движение, каждый звук. Почему-то ритуал напоминал спуск национального флага. Люди-флагштоки по углам могилы упруго и споро стравливали отрепетированными движениями верёвки, обитый красным деревянный «флаг» скрылся в земле, публика облегчённо выдохнула. Уходила целая эпоха: целая, цельная, жаннадеарковская. Затем толпа перманентно восторженно взвывала эманациями гула, одобряя панегирики в честь усопшей. Пришедшие немного постояли. Начали расходиться.
Мы подошли к холму из венков и цветов, основание которого было из свежей земли и долго молчали на безлюдье.
Слёз не было.
У нас всё было наоборот. А может, это и было, по-настоящему?
Добавить комментарий