Крушение

Нет, не о крушении поезда будет идти речь, а о мальчике-подростке, о темноволосом, немного курчавом, худеньком, совсем не высокого роста четырнадцатилетнем Севе, которого мама, Анна Владимировна, воспитывала одна, давно разведясь с непутёвым мужем. Несмотря на свою занятость на работе она находила время на серьёзные вечерние беседы с сыном о фильмах, музыке, истории и, конечно, о литературных новинках.

Ведь сама выросла на книгах. В детстве зачитывалась романами Александра Дюма, а, повзрослев, погружалась в мир, созданный Фейхтвангером, Ремарком и свежими публикациями в "Роман-Газете". Сын пошёл по её стопам, регулярно доставая с верхних полок книжного шкафа пропахшие пылью томики в твёрдых переплётах. В значительной мере книжные приключения для него затмевали реальность. А значит, имелась возможность иногда, например, возвращаясь домой из школы и взявшись за металлическую ручку входной двери дома, представить на несколько мгновений, что собрался войти в зал дворца, а не в скромный подъезд многоэтажки.

 Анне Владимировне удалось убедить сына, что нельзя попугайничать, то есть подражать многим другим мальчикам, игнорирующим учёбу, ругающихся матом, не имеющим других интересов, кроме баловства, с удовольствием вдыхающим сигаретный дым, а иногда даже позволяющим себе алкоголь. Сева к четырнадцати годам осознал, что действительно стараться копировать образ жизни многих своих ровесников не стоит, даже если таких мальчиков в классе не мало. Другими словами, не навязывая сыну своё видение жизни, мама, считая, что обладает пришедшей к ней с годами мудростью, всё же старалась воспитать интеллигента.

Задумывалась ли она над тем, что рафинированный интеллигент в реальной жизни может ассоциироваться с искусно вырезанной деревянной фигуркой скрипача, оказавшейся в сарае среди неструганых досок? Как знать. Так или иначе, но мальчику, хотя это и может показаться странным, до четырнадцати лет не приходилось соприкасаться с тёмными сторонами жизни, если таковыми не считать мелкие ссоры с одноклассниками.

 Имелись ли у подростка друзья? Конечно. Книги. А вот касательно людей, ему казалось, что в школе лишь сосед по парте Вася Торшенков по-настоящему понимает его, да ещё щупленький девятилетний четвероклассник Егор, сын маминой подруги, живущий в соседней девятиэтажке, тянулся к Севе, после того, как подросток помог ему с домашкой по английскому. Иногда мальчики, несмотря на разницу в возрасте, гуляли вместе по вечерам, не уходя далеко от своих домов, и во время этих прогулок Сева часто пересказывал сюжет очередной прочитанной им книги ловящему каждое его слово четверокласснику. Безусловно, впечатлительный подросток имел и актёрские способности. Однако впечатлительность граничит с ранимостью, а потому Сева, потрясённый новым, открытым для себя сюжетом, мог задумчиво или даже отрешённо пару часов, а то и дольше, бродить по кварталу, в котором жил, бродить в одиночестве, например, в те дни, когда Егор болел или был лишён мамой разрешения на прогулку за какую-то детскую провинность. Причём трогали подростка не только многостраничные истории, а иногда даже короткие стихотворения, коснувшиеся души.

 И вот в одно из осенних воскресений Сева остался дома один. Мама его ушла проведать заболевшую подругу, попросив сына убраться в квартире, и он пообещал ей сделать это перед тем, как отправится на прогулку. Уроки свои подросток сделал утром, а вот младший его друг ещё учил заданный домой отрывок из поэмы, как выяснилось в ходе телефонного разговора с ним, поэтому гулять по придавленному осенью городу Севе предстояло одному. Подметая под книжным шкафом, мальчик совершенно неожиданно для себя обнаружил несколько прошитых чёрной капроновой ниткой страничек машинописного текста. Конечно, он не мог не прочесть строчки, набранные кем-то на печатной машинке. Это были стихи, которые никогда раньше подростку читать не доводилось. Он не то, чтобы ознакомился с ними, а просто проглотил их, почувствовав при этом мысленный привкус горечи от восьми стихотворений. Да, на потрёпанных листках он обнаружил их только восемь и в конце фамилию и имя автора: "Иосиф Бродский". На улице шёл 1981 год - и ничего об этом поэте Сева раньше не слышал, но из прочитанного со случайно найденных листков его особенно тронули слова, рисующие, где-то в глубинах подсознания ритмом и рифмой загадочные узоры:

Когда так много позади

всего, в особенности - горя,

поддержки чьей-нибудь не жди,

сядь в поезд, высадись у моря.

Оно обширнее. Оно

и глубже. Это превосходство -

не слишком радостное. Но

уж если чувствовать сиротство,

то лучше в тех местах, чей вид

волнует, нежели язвит."

 Внезапно возникшее желание отправиться во время прогулки на вокзал, могло ли не родиться в голове Севы, только что открывшего для себя поэзию Бродского? Конечно, закончив уборку в квартире, будучи мальчиком импульсивным, он сел на трамвай и через полчаса вышел на конечной остановке, то есть на привокзальной площади. Ехать в поезде и потом "высаживаться у моря" мальчик, безусловно, не собирался, но сам факт такой возможности им явно ощущался возле длинных серых каменных ступенек, ведущих к массивной дубовой двери с толстыми стёклами, за которой вытянулась очередь к кассе железнодорожных билетов. Естественно, взявшись за громоздкую деревянную ручку, подросток потянул тяжёлую дверь на себя и, войдя внутрь здания, стал участником вокзальной толчеи, так контрастирующей с уютом комнаты его домашней квартирки. Не спёртый воздух, перемешанный с громким говором, выкриками, плачем и смехом шумных пассажиров, привлекал Севу в зале ожидания, а аромат романтики, вырвавшийся, как ему казалось, с книжных страниц на волю, и в который мальчик смог окунуться на время. 

 А вы, будучи подростками, никогда не ходили смотреть на отправляющиеся в неизвестность и прибывающие оттуда же поезда? 

 Проведя полчаса рядом с чужими расставаниями и встречами, напитавшись отголосками загадочности человеческих судеб, мальчик взглянул на висящие в зале часы и вышел на привокзальную площадь, а затем медленно зашагал по опавшей листве в сторону центрального городского рынка, расположенного неподалёку. На Севе было до нелепости простенькое осеннее пальтишко салатового цвета, которое по покрою и оформлению, скорее, подошло бы ученику младшей школы, чем подростку, но выбор одежды в магазинах изобилием в те времена не отличался.

Впрочем, Сева почему-то не придавал особого значения своему гардеробу, возможно, чувствуя сердцем немощность материального мира по сравнению с миром духовным, хотя пока и не отдавал себе в этом ясного отчёта. Несмотря на непритязательный вид пальтишка, в его кармане позвякивали монетки, которые Сева с удовольствием перебирал пальцами. В Советском Союзе того времени детский труд был запрещён, а мысль о возможности зарабатывать каким-либо нелегальным способом мальчику в голову не приходила. Но денег у него, со сдачи за хлеб ценою 16 копеек, которые мама разрешала мальчику оставлять себе, за конец лета и осенние недели накопилось целых 2 рубля и 50 копеек, а ещё 70 копеек подросток имел ранее. Итого он владел тремя рублями и двадцатью копейками, а именно столько стоила его мечта, то есть точно выполненная, совсем небольшая металлическая копия автомобиля "Жигули". Нет, не игрушка, а коллекционная модель. Игрушками Сева, будучи уже не маленьким, конечно, не интересовался. Но миниатюрный "Жигулёнок" - это совсем другое дело. Точно такой он видел у одноклассника Васи Торшенкова, когда заходил к нему домой, чтобы взять для прочтения очередную книгу. В книжных магазинах сложно было найти томики, например, из серии "Военные приключения", зато они имелись у Торшенкова. 

 Это была вторая попытка приобрести модельку. Первая могла бы реализоваться ещё весной, когда за зиму у Севы получилось скопить со сдачи, а ещё со сданных бутылок из-под лимонада аж 5 рублей, то есть фантастическую для него сумму. Но тогда в газете "Труд", которую выписывала мама, ему на глаза случайно попалась маленькая заметка, после которой ком подкатил к горлу, остро почувствовавшего чужую боль мальчика. Он прочитал, что в одном из Перуанских городов (где оно, это Перу?) девятилетней девочке из бедной семьи требовалась операция на сердце, но родители ребёнка не имели денег, чтобы заплатить за лечение. Статья в советской газете, конечно, несла идеологический налёт, высвечивая изъяны капиталистического общества, но Сева вообще не думал о политике.

Зато он знал, что имеет 5 рублей, а значит, сразу решил, что должен отправить их на помощь больной девочке. Он не сомневался, что многие читатели газеты поступят так же и ребёнок будет спасён. Как отправить деньги, Сева решил по-своему. Мальчик просто изложил свою просьбу редакции "Труда" ручкой на листке, вырванном из тетрадки по алгебре, и , вложив в сложенный затем листок 5 рублей, запечатал всё это в конверт, который опустил потом в почтовый ящик. Подросток считал, что в редакции должны знать, как передать деньги родителям больного ребёнка.

 Но теперь монеток в кармане хватало на долгожданную покупку. Небольшой магазин находился как-раз на территории рынка, на которую Сева уже шагнул, пройдя через открытые ворота. 

 "Так, а где же надо повернуть к "Культтоварам", магазину, в котором продаётся машинка? А, вон за теми "Хозтоварами",- мелькнула мысль в голове мальчика, но вдруг он ощутил резкий толчок в спину и с удивлением обернулся, краем глаза заметив, что окружён четырьмя подростками, невесть откуда взявшимися, приблизительно его возроста. Именно один из них Севу и толкнул сзади в сторону своего подельника, у которого в руке, что-то сверкнуло. "Нож!, - скорее, изумился, чем испугался Сева, разглядев острое лезвие, - зачем нож?". Хулиганы, а в том, что это были именно хулиганы, у начитанного Севы сомнений уже не имелось, двигаясь впритык друг к другу, оттеснили мальчика к стене. Таким образом, проходящие мимо люди не могли видеть нож в опущенной руке злоумышленника, который явно стараясь сделать свой голос более грубым, прохрипел прямо в лицо Севе: " Деньги давай".

 Потом уже, много позже, жизнь сложилась так, что Всеволоду не единожды приходилось оказываться в схожих ситуациях. Но став взрослым, поддерживая себя в хорошей спортивной форме, он знал, как поступать, когда угрожали ему или близким людям. Случалось всякое, иногда злоумышленник оказывался на земле с разбитым носом, а иногда доставалось Севе, но судьба научила его не сдаваться. Однако в те подростковые минуты, на центральном рынке города, мальчик растерялся и как под гипнозом (или так оно и было?) медленно опустил правую руку в карман полудетского своего пальто и тщательно собрав все монетки, зажав их в кулак, протянул рослому черноволосому подростку, стоявшему напротив в серой кепочке, как-то угрожающе-низко надвинутой на глаза и одетому в чёрную синтетическую куртку и такого же цвета шерстяной свитер.

 Хулиган несколько разочарованно взглянул на монеты, высыпанные ему на ладонь, зло процедив сквозь зубы: 

 - Это всё?- при этом глаза его с опаской бегали по сторонам.

 - Больше нет, - едва слышно ответил Сева.

 - Ладно, сваливаем,- бросил черноволосый своим приятелям, и недобрая компания исчезла так же быстро, как и появилась, расстаяв в многолюдном потоке покупателей, а Сева медленно побрёл к трамвайной остановке, не обратившись ни к кому за помощью. 

 По дороге он почему-то обратил внимание на грузчика, толкающего перед собой металлическую тележку с деревянными ящиками, в каждом из которых было по четыре трёхлитровых банки томатного сока. При этом одна банка, каким-то образом оказалась стоящей на самом краю тележки, а не в ящике. Через несколько секунд грузчик наехал колесом на камешек или деревяшку, и одиноко стоящая банка при этом качнулась, накренилась, как бы не решив, что делать дальше, а затем упала на асфальт. Звук разбитого стекла показался Севе настолько неестественно громким, что он даже вздрогнул. 

 Или, может, вздрогнул мальчик не из-за разбившейся банки, а потому, что в самой сущности его романтической натуры, случился внезапный надлом чего-то доброго и ранее кажущегося устоявшимся, неизменным, произведя именно в те мгновения крушение иллюзорных надежд, соприкоснувшихся с грубой реальностью?