Бунт Нади Колесовой напоминал детский утренник, попавший в жернова государственной машины. Пока она рисовала сердечки и совала цветы в суровые кулаки ОМОНа, те привычно отрабатывали на её боках приемы владения спецсредствами. Пройдя через все ритуалы «цивилизованного» протеста — от розовых шариков до фонариков в небе, — Надя закономерно переместилась из уютного мира «розовых пони» в суровую реальность следственного изолятора.
Карьера Нади в неволе пошла в гору: из простой швеи — в личные портные охраны. Она кроила им новые, удобные мундиры. — Не жмет? — с кроткой улыбкой спрашивала она, подгоняя воротник очередному конвоиру. — Дубинкой махать сподручно? Тот лишь хмурился, глядя в зеркало: — В пройме потяни... и здесь убери. Надя послушно записывала мерки.
Вскоре Надю, как способного работника, перебросили на новый объект. Колония осваивала резинотехническое производство — здесь делали дубинки для разгона еще не переведшихся бунтарей и для нужд лагерного конвоя. Надя и тут проявила сноровку, быстро пройдя путь от рядовой рабочей до мастера цеха. Теперь она работала не с тканью, а с тяжелой, пахнущей химией резиной. С той же вежливой полуулыбкой на устах она обращалась к заказчикам в погонах: — Удобно ли лежит в руке? Не слишком ли легкая рукоять? Может, добавить веса в сердцевину?
Она деловито предлагала варианты: вплавить свинцовый стержень для инерции или усилить ударную часть чугунным сердечником. — Добавь так, чтобы черепа кололись, как орехи, таким вот, как ты, ослушникам власти, — напутствовал её охранник. И Надя делала всё в точности так, как просили.
Когда товарищи по неволе с горечью спрашивали: «Надя, зачем? Зачем ты с таким рвением куёшь оружие для наших палачей?» — она лишь загадочно улыбалась: — Вы не понимаете. Через эти вещи я передаю им своё ДНК добра и справедливости. Сею, так сказать, вечное и доброе. Каждый мой стежок, каждый грамм свинца в этой резине заряжен моей любовью. Соприкоснувшись с ними, наши мучители переродятся. Они прозреют и сами распахнут ворота темниц, где томятся любители цветов и сердечек.
Почин Нади разошелся по колонии как лесной пожар. Вдохновленные её примером, политзеки принялись вкладывать «волю к свету» во всё, к чему прикасались. На пищеблоке кашу заправляли «флюидами всепрощения», отчего та становилась жиже, но приобретала едва уловимый привкус надежды. В деревообрабатывающем цеху строгали приклады для автоматов с такой нежностью, будто это были люльки для младенцев — арестанты верили, что из такого приклада пуля полетит исключительно в сторону мира и согласия.
Лагерь превратился в сюрреалистическую мастерскую любви. Охранники не могли нарадоваться: показатели выработки зашкаливали, а дубинки, любовно утяжеленные Надей, теперь обладали такой сокрушительной инерцией, что нарушители режима отправлялись в «светлое будущее» с первого же удара.
Лишь старый политзек Михалыч, мотавший сроки еще при генсеках, горестно вздыхал и крутил заскорузлым пальцем у седого виска. — Дура ты, Надюха, — сипел он, сплевывая чифирную слюну. — Ты им свинец в дубинки льешь, чтоб им махать легче было, а они тебе в ответ не ворота распахнут, а черепную коробку. Причем именно по твоему чертежу. Справедливость — она, девка, такая: чем тяжелее ты её делаешь, тем больнее она падает тебе же на загривок.
Но Надя не слушала. Она как раз заканчивала партию спецсредств «Добрыня-2000» с эргономичной ручкой и встроенным «зарядом милосердия». Она была уверена: когда эта дубинка опустится на чьи-то плечи, из неё вылетят не искры из глаз, а невидимые розовые бабочки свободы.
В тот вечер в лагере объявили внеплановый шмон. Охранники вышли на плац в новеньких, идеально подогнанных мундирах, поигрывая её же «улучшенными» изделиями. В небе зажглись первые звезды, похожие на те самые фонарики, а воздух пах весной и свежесваренной резиной. Надя стояла в первом ряду и радостно улыбалась, ожидая, когда же начнется великое преображение человеческих душ.
Добавить комментарий