Гамар-Яма, сыщик иудейский. Отрывок из романа

В последние дни существования Нововавилонской империи, когда войска персидского царя Куруша (Кира Второго) стояли под стенами Бавеля, жизнь в городе шла своим чередом, но клубок интриг вокруг царского дворца запутывался все сильнее. А в царском дворце правил соправитель Набу-наида (Набонида) — Бел-шар-уцур (Валтасар), он же — будущий пророк Даниэль… 

Гамар-Яма проводил глазами неброско одетого молодого мужчину, которого он так неловко толкнул в воротах трактира Курбата и Хаши. Тот на него даже и не взглянул — еще бы, князь иудейский Зерубавель (Зер-Бабили по-здешнему), важный человек… Ну и хорошо, Гамар-Яма не собирался лишний раз мозолить ему глаза. Зато он ухитрился незаметно ощупать Зер-Бабили, и теперь сыщик Гамар-Яма точно знал, что Зер вооружен. Значит, прав был его начальник, старший следователь Син-иддин — сегодня в трактире что-то затевается. Вовремя он сюда пробрался, ох, вовремя…

А всего лишь год назад Гемарьяу, юноша из иудейского городка Аль-Яуду, прибыл с попутным караваном в Бавель, мечтая поступить на военную службу в дворцовую гвардию и стать сыщиком. У величественных ворот Иштар таможенник проверил было реакцию юноши неожиданным ударом, но, получив умелый отпор, с хохотом переименовал Гемарьяу на аккадский манер в Гамар-Яму и тут же выписал ему направление к старшему следователю гвардии Син-иддину, сказав: «Ну, удачи тебе, Гамар-Яма, сыщик иудейский…» 

***

Старший следователь Син-иддин, крепко сбитый мужчина лет тридцати, сидел за столом в своей комнате, на первом этаже одного из зданий Южного дворца, что на проспекте Айбуршабум, в тени башни Этеменанки. В открытую дверь заползали синие сумерки, лампа чадила на столе, отбрасывая дрожащие тени на стены, завешанные одеждой и перевязями с оружием. Старший следователь был один — все сотрудники мотались по заданиям. Последние месяцы Син-иддин не находил себе места: его сверхъестественное чутье, благодаря которому он и стал начальником отдела охотников за головами, свербило внутри, будто болезнь. Он получал информацию из разных источников: от своих ребят, которые не вылезали из городских трущоб и даже в эти тревожные дни продолжали делать свое дело, порой приволакивая в застенок пойманных беглецов; от начальников соседних отделов дворцовой службы безопасности; от армейских офицеров, патрулировавших стены города. И поэтому опытного Син-иддина не могли обмануть шумные празднества и карнавалы, которые городские власти закатывали чуть ли не каждую неделю. И торжественные шествия из храма в храм со статуями богов, свезенных в Бавель чуть ли не со всей страны, не наполняли его сердце должным трепетом и восторгом.

Син-иддин понимал: дело плохо. Он почти физически чувствовал приближение катастрофы. Город еще мог бы обороняться, но элита думала лишь о себе, а соправитель царя, Раб-Хартум (Старший над Мудрецами) Бэл-шар-уцур превратился в слабоумного старца. Войско Куруша стояло под стенами, но Син понимал: Бавель уже проиграл, вопрос только — когда именно город падет. И у Сина было неприятное чувство, что счет уже пошел на дни. Поэтому с прошедшей Саппату старший следователь не покидал отдела — объяснял свое усердие напряженной обстановкой, гонял своих парней в хвост и в гриву, хотя даже им было понятно, что нет особого смысла ловить бежавших рабов, когда город в осаде. Раздавая задания, Син, на самом деле, делал упор на новости, которые парни должны были добывать, и как только узнают что-то интересное — сразу бегом к начальнику. А сегодня самых важных новостей Син ждал от Гамар-Ямы.

Молодой Гамар-Яма из Аль-Яуду служил в отделе всего лишь год, но уже зарекомендовал себя расторопным и сообразительным сыщиком. Некоторое время назад Син, пользуясь тем, что Гамар-Яма еще не примелькался подлому люду города, отправил его в трактир Курбата и жены его Хаши — посмотреть, как и что. Парень оказался не промах и не просто прикинулся пьянчужкой, чтобы сидеть в зале и слушать разговоры, но умудрился наняться к Хаше в надворные работники, следить за котлами с сикерой.

Когда в отдел Син-иддина пришел запрос о невысоком, хромом беглом рабе по имени Барики-или, Гамар-Яма доложил: в трактире поселился человек с таким именем, но он совсем не соответствует описанию — рослый, крепкий, со шрамом. Через личный источник Син выяснил, что лжебеглец активно интересуется тем, как попасть во дворец, и просил трактирщика познакомить его с молодым князем иудейским, Зер-Бабили, который порой бывал во дворце, сопровождая своего учителя. Приказ для Гамар-Ямы был ясен: следить за Барики-или и князем иудейским. И как только Барики-или встретится с этим самым Зером, Гамар-Яме было строго-настрого велено все бросать и бежать сюда, в отдел, в любое время дня и ночи. Син-иддин будет ждать его здесь.

И вот старший следователь сидел один, в темной комнате, и задумчиво смотрел, как в лампе горит напту[1]. Ему очень не нравилось желание подозрительного Барики-или попасть во дворец. И он очень хотел этому помешать, если будет такая возможность. Или, как минимум, узнать новости, какие бы они ни были, одним из первых.

***

К вечеру костры под котлами гаснут и все работники Курбата и Хаши помогают в зале, где в это время кипит жизнь. Гамар-Яма еще днем приметил Барики-или, который и на себя-то был непохож: раздобыл где-то хорошую одежду, причесал свои патлы — ни дать, ни взять, приличный господин. Потом, в сопровождении ученика, явился иудейский раб-бани[2] Барух, и Гамар-Яма узнал его: учитель не раз приезжал в Аль-Яуду, и маленький Гемарьяу посещал его уроки.

Прислуживая в зале, Гамар-Яма старался держаться поближе к Баруху, окруженному учениками и просителями. Все складывалось так, как и предупреждал Син-иддин: Зер-Бабили сначала переговорил с Барики-или, потом оба подошли к учителю, Барики-или преклонил колено перед мудрецом и, видимо, о чем-то просил его, но Гамар-Яма услышал главное — последнюю фразу, сказанную Барухом: «Я проведу тебя к Раб-Хартуму»… Дорога во дворец для таинственного Барики-или была открыта.

На этот случай Гамар-Яма имел четкий приказ старшего следователя: бежать к тому в отдел, сообщить новость. Конечно, он добежит до Южного дворца быстрее, чем Барух и его сопровождающие доедут до покоев Раб-Хартума на повозке с быком, но… Вот, ученик Баруха (Иеошуа, кажется) уже пошел на двор, запрягать. Молодой сыщик вдруг понял, что не хочет оставлять своих подопечных без присмотра. Он уже давно сообразил, что Барики-или никакой не беглый раб, а сейчас и вовсе понял, что затевается что-то нехорошее, тревожное. Эх, и никого из ребят Сина нет в трактире, некого послать с весточкой… Гамар-Яма решил, что все-таки будет лучше, если он проследует за объектом и не будет спускать глаз ни с него, ни с его друга, князя иудейского. Он хотел просто следить за ними — поедут они, скорее всего, по главному проспекту, народу там много и сейчас, несмотря на осаду, так что затеряться будет легко.

Гамар-Яма уже собрался было выйти незаметно из зала и спрятаться где-нибудь за воротами трактира, в наступивших сумерках, а потом сесть процессии «на хвост» (так выражались в отделе Сина), как вдруг его осенило.

Он направился к лавке, на которой полулежал раб-бани Барух, но дорогу ему заступил Зер-Бабили, спросив хмуро:

 — Чего надо?

 — Уважаемый, позволь мне подойти к учителю Баруху! — быстро заговорил Гамар-Яма на иврите, сложив руки на груди и искательно ловя взгляд Зера. — Меня зовут Гемарьяу из Аль-Яуду, я в Бавеле совсем недавно, а учитель Барух приезжал к нам, и я был на его уроках, а теперь я хочу продолжить обучение у него… я ведь сирота, и…

Зер отодвинулся, давая просителю пройти, буркнул: «Только быстро, учитель спешит»… Гамар-Яма, в точности как до этого Барики-или, опустился на колено перед Барухом и осторожно коснулся края его одежды:

 — Учитель, позволь следовать за тобой! Я Гемарьяу из Аль-Яуду, я слушал твои уроки, где ты читал нам в уши речения пророка Ермияу и рассказывал, как ты сам, с оружием в руках, защищал Храм в бою! Я хочу служить Яава, а не здешним ложным богам!

В мутных глазах Баруха зажегся огонек интереса: вот он, подумал раб-бани, пример того, что труды его не напрасны: этот юноша бескорыстен, он не просит у него чуда или хотя бы совета — он лишь хочет учиться, хочет быть хорошим сыном Иеуды и Израиля. И в этой праведности нового поколения — заслуга его, Баруха.

 Иеошуа вернулся — повозка была готова.

 — Ешу, этот мальчик пойдет с нами, он будет новым учеником нашей школы…

 — Спасибо, учитель! — и Гамар-Яма прижался губами к руке Баруха.

Иеошуа посмотрел на него хмуро, но учителю перечить не стал — кивнул почтительно, помог подняться с лавки, повел к выходу, поддерживая под локоть. С другой стороны, на правах вновь поступившего, Баруха оберегал Гамар-Яма. Молодой сыщик был готов подпрыгивать от восторга: теперь он не только все видел, но и слышал каждое слово, сказанное и Зером, и Барики-или, и Барухом, и даже Иеошуа, хотя тот, по большей части, молчал. Из наблюдателя Гамар-Яма превратился в полноправного участника событий. И как бы они ни развивались дальше этой тревожной ночью — он уже чувствовал себя победителем. Настоящим бавельским сыщиком, охраняющим покой Великого города.

***

Баруха и сопровождающих его мужей пропустили во дворец, не задавая лишних вопросов — достаточно было показать начальнику патруля охранный амулет, который ему вручил когда-то Бэл. Пока шли вслед за сопровождающим через галереи, залы и открытые дворики, Иеошуа поддерживал Баруха под локоть, Барики-или бросал по сторонам внимательные взгляды — видимо, запоминал дорогу, а Гамар-Яма с тревогой обратил внимание еще и на то, что стражников на входе необычно мало, и вообще дворец будто вымер. Они шли на звуки музыки и гул голосов, и наконец перед ними распахнули высокие, резные двери из бесценного красного дерева, и они вошли в Голубой зал.

Вошедших окатило нагретым воздухом, сложной смесью благовоний, вина, сикеры и жареного мяса, и еще пахло разгоряченными телами, которые извивались тут и там на полу. Пир, устроенный Раб-Хартумом дошел до своей высшей точки, когда захмелевшие девы начинают медленно раздеваться, пытаясь попасть в такт музыке, раздеваются и их партнеры, и вот уже гости перемещаются из-за столов на пол, устеленный шкурами животных, и среди разноцветных подушек начинается то, что так любит старый Бэл-шар-уццур — оргия, гимн любви и плодородию, песнь во славу великого Бавеля.

Барух будто споткнулся и едва не упал, но Иеошуа удержал его. Старый книжник с ужасом и отвращением смотрел на буйство плоти, охватившее зал, а потом… потом он увидел храмовую утварь. Те самые предметы, которые были похищены завоевателями из Храма в Ерушалаиме много лет назад. Святыни, перед которыми он, в слезах, преклонял колени в хранилище Эсагила, когда ему и его друзьям было позволено лишь однажды увидеть их… вот они, прекрасные светильники, освещавшие Храм Всевышнего — теперь они горят здесь, в гнезде разврата… а из золотых кубков пьют гои и шлюхи… и на золотой поверхности бесценного стола для хлебов лежит их нечистая жратва… ломти сочащегося мяса… о Яава, это же…

Тем временем Бэл с трудом поднялся со своих подушек, воздел обе руки и вскричал:

— Смерть врагу! Вместе — победим! Отстоим родной Бавель, с помощью богов!

 Никто не обратил на него внимания, никто не отозвался. Несколько парочек продолжали сношаться, остальные уже потно отлепились друг от друга, тихо переговаривались, пили воду и сикеру, проливая на голое. За столами жрали и тоже не отреагировали на патриотический призыв.

А Бэл, увидев Баруха, неловко выбрался из-за стола, заковылял к старому другу, протягивая руки для объятий:

 — Учитель Барух, мир тебе! Хорошо, что ты пришел… — язык у Бэла заплетался, он вроде бы смотрел на Баруха, но словно не видел, что тот в бешенстве. — Пойдем отсюда, пусть молодежь резвится… а я отдам тебе свою книгу — великую книгу, Барух!

Он был уже близко и действительно, собирался обнять книжника, но тот отпрянул с отвращением:

 — Будь ты проклят, предатель! Как ты посмел осквернить предметы из нашего Храма?

Зер с тревогой переводил взгляд с одного старца на другого. Он уже бывал здесь с учителем, и тот всегда был почтителен с Раб-Хартумом, и Бэл-шар-уцур выказывал Баруху всяческое уважение. А сегодня Зер не понимал, почему оба говорят так: Бэл развязно, а Барух с ненавистью.

Бэл остановился, глаза его прояснились. Он криво усмехнулся:

 — Тебе жаль этих предметов, старый скряга? Пустяки, с ними ничего страшного не случится. Ими уже много лет никто не пользовался, и еще столько же суждено им валяться в хранилище, пыль собирать. А здесь и сейчас они послужат защите Бавеля, понимаешь, Барух? Сам Яава встанет бок о бок с защитниками города! Так победим! — и Бэл вскинул правую руку в древнем боевом жесте своих предков, сынов Иеуды.

Барух слушал его в каком-то оцепенении, а потом обвел глазами своих сопровождающих и возвысил голос:

 — Смотрите, дети мои! Смотри и ты, Барики-или из Сиппара! Этот старый грешник, должно быть, сошел с ума! Он призывает Яава, Царя Мира, будто здешний колдун, вызывающий духов! Ты все забыл, Бэл, — зашипел он в лицо Раб-Хартуму и больно ткнул его пальцем в грудь. — Ты предал Закон, и ты перестал быть тем, кем был раньше — Даниэлем из Ерушалаима! Вот, смотри!

Вокруг все ошеломленно глядели на Баруха, даже несколько голых, лежащих на шкурах. В старике будто закипела сила — он оттолкнул Иеошуа, схватил со стола какое-то блюдо с темно-красным соусом, подошел к стене. Обмакнув пальцы в соус, он быстро начертал на голубом фоне, поверх желтой фигуры мушрушу — льва с головой змеи и когтями орла, арамейскую надпись: «Мене мене текель у-парсин». Обернувшись, он показал испачканной рукой на слова, с которых уже стекали густые, будто кровь, ручейки:

 — Смотри, Раб-Хартум, вот что говорит тебе Яава! Мене — сочтены Всевышним дни твои и царства твоего! Текель — взвешен ты, сановник Бавеля, и найден легким и никчемным! У-парсин — царство твое падет к ногам врага твоего, царя Параса!

Бэл засмеялся хрипло, будто закаркал:

 — А ты никак стал пророком, Барух, что уже говоришь от лица самого Яава? Того бога, который отдал воинам Бавеля свой Храм вместе со всем его содержимым?

Бэл пощелкал пальцами, и к нему подсеменил слуга, держа в руках один из храмовых кубков, полный вина. Бэл взял кубок и поднял его, как бы демонстрируя Баруху:

 — Мне жаль говорить тебе это, мой друг, но наши учителя нам слишком часто врали. Они не всегда делали это по злому умыслу — ведь их учителя врали им тоже… Но это уже неважно, все уже в прошлом, все исчезло. Плохо то, что ты и твои друзья из Дома Учителя придумали еще большую ложь. И теперь продаете ее за хорошие деньги новому поколению… Ты прочтешь об этом в моей книге, Барух, и мы еще поговорим с тобой на эту тему, верно? Скажи, ведь ты сам не веришь в ту чушь, что написал на моей стене… эй, кто-нибудь, вытрите-ка эти арамейские каракули, мой старый друг просто давно не бывал в приличном обществе и забыл, как следует себя вести…

Бэл-шар-уцур отхлебнул вина, взгляд его прояснился и голос окреп:

 — Твое пророчество, Барух, не стоит и пустого мешка из-под ячменя. Разумеется, я умру — мы все умрем, это я тебе гарантирую. Касательно же моего веса — не тебе меня судить, Барух, не тебе и не твоему невидимому богу… А что до царства — это мы еще посмотрим! Пойми, Барух, бог не один! В этом мире много сил — может быть, на самом деле их зовут не Илу, Энлиль, Мардук, Набу или Яава! Может быть! Но они существуют! И сейчас все они здесь, с нами! Вот, смотри — я пью это вино за нашу победу! — и Бэл сделал хороший глоток, а потом протянул руку с кубком к Баруху. — Выпей и ты, Барух, и ты сразу многое поймешь!

Барух едва стоял на ногах, трясясь от возмущения, в горле его застряли многочисленные слова проклятий, которые он хотел призвать на голову этого… этого… И такое же бешенство охватило Зерубавеля — слушая перепалку двух старцев, он понял, о каких предметах говорил учитель. Зер не раз слышал рассказы о погибшем Храме и его сокровищах, и сам Барух рассказывал им, мальчикам, что он видел их здесь, в Бавеле… И когда Зер осознал, какое святотатство совершил этот толстый старый развратник, в голове у него помутилось. Он выхватил меч и с неразборчивым гортанным криком бросился на Бэла. Стремительный выпад — и меч, зажатый в сильной руке юноши, вошел в грудь Раб-Хартума по самую рукоятку. Бэл упал на спину, а меч остался у Зера, и свет факелов блестел на почерневшем от крови лезвии.

Раздался многоголосый женский визг. Голые и одетые заметались по залу. Гамар-Яма выхватил из-за пазухи голубой амулет сыщика и закричал Зеру:

 — Царская служба безопасности, отдел ловли беглецов! Стой на месте, брось оружие, ты арестован!

Зер не слышал его. Он стоял, ошарашено глядя на окровавленный меч. Одно дело — тренировки, бой на деревянных мечах с товарищами, даже и разрубить живую овцу на спор… Но проткнуть живого человека… превратить его в мертвеца…

Зеру пришел на помощь Барики-или, который стремительным движением ударил Гамар-Яму кулаком в висок, и тот рухнул на пол.

В зал стремительно вбежала группа военных, в мгновение ока они окружили уже мертвого Бэла и всех, кто был рядом. Барики-или уже стоял около Зера, в каждой руке у него было по кинжалу, он остро и внимательно смотрел на военных, очевидно решая, на кого первого напасть. Командир кинул взгляд на тело соправителя царя и громко провозгласил, указывая на Зера:

 — Вот он, настоящий патриот Бавеля! Тот, кто решился избавить город от безумного диктатора! Назови свое имя, юноша, чтобы мы знали, кого славить в завтрашней храмовой молитве!

Зер посмотрел на него невидящим взглядом, опустил голову, медленно пошел прочь, наталкиваясь на военных. Его не задерживали. 

***

Гамар-Яма не знал, сколько он провалялся на полу без сознания. Когда он пришел в себя и сел, потирая здоровенную шишку на левой стороне, в зале почти никого не было. На полу виднелась лужа засыхающей крови, какие-то тени метались по углам — из зала убегали последние участники пира и слуги. Гамар-Яма встал, пошатываясь, достал спрятанный за поясом кинжал — на всякий случай, и пошел прочь, надеясь как можно быстрее добраться до Син-иддина. Возможно, старший следователь все еще ждет его в Южном дворце, совсем недалеко от Голубого зала. И, может быть, еще не поздно…

Когда Гамар-Яма вошел в помещение отдела ловли беглецов, Син-иддин стоял у стола, рассматривая какие-то таблички и обрывки старого пергамента. Бегло прочитав текст, он швырял табличку об пол, а пергамент ловко резал ножом на тонкие полоски и бросал в горящий очаг. Пламя разгоралось все ярче — похоже, начальник сжег уже довольно много документов.

 — Господин стар… — начал было рапортовать юноша, но Син махнул рукой:

 — Не шуми, теперь уже все равно. Сам-то цел?

 — Так точно…

 — Подойди-ка…

 Син быстро оглядел подчиненного с ног до головы, остался доволен.

 — Хорошо выглядишь — рвань рванью, можешь не переодеваться.

Гамар-Яма только сейчас заметил, что Син одет в служебные лохмотья, какие ребята надевают, когда нужно прикинуться нищим.

 — Господин Син, что случилось?

 — А ты не знаешь? Слушай! — и Син поднял вверх палец.

Только тут Гамар-Яма расслышал непрерывный шум, который он поначалу принял за гудение в своей бедной ударенной голове — вдалеке рокотали барабаны, и звук приближался.

 — Парсим в городе. В Бавеле нет ни царя, ни соправителя. Армии тоже нет — разбежалась. Наших я, кого мог, предупредил. Вот тебя дождался, теперь можно уходить. Слушай мою команду: иди к печам, спрячься там в землянках, а через пару дней, когда все уляжется — возвращайся в свой Аль-Яуду. И помалкивай, что служил сыщиком, понял?

 — Никак нет…

Гамар-Яма был в полной растерянности. Печи, куда посылал его старший следователь, были целым районом в пределах городских стен, где на большом пустыре стояли огромные каменные емкости, в которых день и ночь обжигали кирпич для строительства. Ночью над печами вставало грозное красное свечение, будто бы сами демоны готовили себе ужин, и добрые люди старались не появляться в тех местах по ночному времени. Вокруг печей, в землянках, обитали работяги и просто всякий подлый люд, который был сам страшнее любых демонов. Там, действительно, можно было бы легко спрятаться, но зачем? Разве это не их долг — защищать Бавель от врага?

 — Дурень ты, — вздохнул Син, — кого ты собрался защищать? Царь Набу-наид сдался Курушу в Сиппаре. Соправитель убит. Армия открыла врагу ворота Иштар, и парсим идут сюда. Угадай, что они сделают с сыщиком, который охотился на их шпионов все последние месяцы?

 — Но, господин Син…

 — Смиррно! — вдруг рявкнул Син и в сердцах бросил на пол последнюю табличку, и она разлетелась на кусочки. Гамар-Яма вытянулся в струнку, а Син подошел к нему вплотную, бешено вращая красными от недосыпа глазами:

 — Тебя на кол посадят, тут же, во дворе отдела, — заговорил он сдавленным от ярости голосом. — Солдат, которые сложили оружие, они не тронут — наоборот, их же потом и наберут в армию нового Бавеля. Жрецов не тронут тем более — еще и охранять будут, как зеницу ока. Помяни мое слово — они и Набу-наида помилуют, еще и должность ему дадут хорошую, этому старому куску говна… А таких, как мы с тобой, кто служил не за страх, а за совесть… Хорошо еще, что я все списки наших успел уничтожить — всех сыщиков, всех агентов… Семь демонов мне в глотку ! — выругался начальник отдела. — Об отце своем думай, Гамар-Яма, о матери, а не о Бавеле этом сраном… Бавель и без тебя прекрасно обойдется, а вот родители… Короче: делай, как я сказал, а через год, скажем… можешь попробовать вернуться. Может, тебя и снова на службу возьмут — беглецов и при новом царе ловить будет нужно… Сдуло! — снова рявкнул он командирским голосом, и Гамар-Яму вынесло из помещения, будто порывом ветра.

Он бежал по темным переулкам, и только один раз не рассчитал и чуть было не вылетел на проспект Айбуршабум, но вовремя затормозил и спрятался в какой-то нише на самом углу. На проспекте становилось все светлее, и барабаны били уже прямо по ушам — по широкой мостовой шла армия парсим. Здоровенные светлолицые бородатые воины, в медных шлемах или войлочных шапках, над головами колышется лес копий. На желтых щитах — грозные черные орлы распростерли могучие крылья, когти готовы вцепиться любому врагу в глотку. Море факелов, блеск металла, бой барабанов… Гамар-Яма буквально уполз обратно в тихий переулок, побежал в обход. Скоро над плоскими крышами появилось красное свечение печей, и тут он уже не плутал, держал верное направление.

В печах, как обычно, обжигали кирпич-сырец, палили стволы финиковых пальм. Между норами-землянками горели хилые костерки, у огня сидели сгорбленные фигуры. Гамар-Яма присел у одного такого костра, ему никто не удивился. Он выглядел совсем по-здешнему: тощий, грязный, с подбитой мордой, одежда рваная и засаленная. Хмурый полуседой мужик сунул ему черствую лепешку, Гамар-Яма впился в нее зубами — только сейчас он ощутил зверский голод.

 — Чего там, в городе? — спросил мужик.

 — Взяли город, — буркнул Гамар-Яма сквозь лепешку.

 — Ну и хрен с ним, — сказал мужик. — На смену утром пойдешь?

Гамар-Яма кивнул.

 — Тогда давай спать, а то вставать уже скоро. У меня как раз лежбище освободилось, напарник вчера копыта откинул. Заместо него будешь…