Календарный листок сегодня насыщен и богат: пожалуй,можно бы по ряду юбилейных поводов высказаться, привести стихи (чужие, ну, положим, и свои), цитаты (хорошо, однако, сказал Шатобриан, что есть десятая муза - "муза цитирования")... Но сегодня решительно всё перекрывается одним грандиозным именем - ДОСТОЕВСКИЙ. Нынче его 200-летие!
Еще в советское время администрация дала согласие на издание академического тридцатитомника. Предполагаю, что несколько нехотя. Всё же писатель был у нас весьма авторитетно назван "архискверным" (ну,да, ведь он сам выпустил "бесов" из пробирки!). Но весь мир, до краев наполненный славой Достоевского, видел в этом итоговом издании миссию России, и такой славе нельзя было вечно противостоять. Тут мне вспоминаеся эпизод той закатной эпохи: один видный и могущественный литературный деятель заявил, что подписываться на это тридцатитомное собрание не будет, поскольку книг у него в личной библиотеке уже так много, что некуда ставить. Тут А.П. Межиров ему сказал: "А Вы сметите всё с полок и найдёте место!"
Сознаюсь: я, можно сказать, с детства толстовец, и мне так понятен случай Страхова, "изменившего" Ф.М. и переметнувшегося на сторону Л.Н... Но разве можно забыть книги другого русского гения! Некоторые из них просто нет сил перечитать, но они врезались в память настолько, что в определенные мгновения и полосы жизни способны вдруг вытеснить всё остальное. И какой пророк! Чтобы в этом убедиться, довольно сна Раскольникова, видений Настасьи Филипповны, "пушкинской" речи...
Между прочим, и стихи Ф. М. писал, и по существу был первым обериутом. Вижу место (даже значительное) для ряда чрезвычайно оригинальных его стихотворений в антологии. Были они шуточными, стали в высшей степени серьезными... Но это особая тема.
Вот что примечательно: в любой стране мира, западной, либо восточной (а я бывал в самых разных странах),- узнав что ты из России, первым делом заводят разговор о Достоевском. Да, "больная душа мира"!
Его имя и его образы возникают в стихах многих русских и иностранных поэтов... Вот что написал Волошин, взывая к этой тени во время гражданской войны: "Ваятель душ, воззвавший к жизни племя/ Страстных глубин, провидел наше время./ Пророчественною тоской объят..." Предполагаю, что отсюда выражение тов. Сталина (который всегда старался быть в курсе и литературных событий). Писателей он, как известно, назвал "инженерами человеческих душ".
Перебирая собственные стихотворения, решаюсь показать несколько из сочиненных в последние годы.
Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
РОДИНА
Проведём всю ночь в беседе пылкой,
Наливай-ка, друг, да не спеши!
Это ведь по-русски – за бутылкой
Обсуждать бессмертие души.
Пошуметь на кухне, а в дороге,
Глядючи в вагонное окно,
Рассказать попутчику о Боге,
Напиваясь, как заведено.
О своем загубленном таланте
Горевать, и плакать о любви,
И в пивной, заговорив о Канте,
Выстрелить в тупого визави.
Даже там, где слова молвить не с кем,
В строгой зоне и в глухом селе,
Захмелев, заспорить с Достоевским,
Чтобы в рай войти навеселе.
ДОСТОЕВСКИЙ
Тот, кто библейского закона
Скрижали принял, утвердив,
Назвал еврейским отстранённо
Его болезненный надрыв.
Вошла в определенье это
Не кровь, что мимо протекла,
Не только судорожность гетто,
Но и пустыни зной и мгла.
В его судьбе - казахской, омской,
Такой похожей на Синай,
Пустыни соляной, содомской,
Где веял каторгою рай.
Где вёл пророк живые души,
Твердя себе: «Не торопи!»
И рабство с волею пастушьей
В душе встречались, как в степи.
ПЕТЕРБУРГ
И ученически неловок,
И дождиком слегка замыт
Пейзажа тусклый подмалёвок,
Домов доходных поздний вид.
Да, протекла под ветром невским
Жизнь стольких поколений здесь,
Но сочинённый Достоевским
Роман прочтён ещё не весь.
Европа вновь далековата…
Заброшено, затемнено,
Но как пылает в час заката
В неё пробитое окно!
И погромыхивают крыши,
Поскрипывают флюгера,
И голубь вьётся выше, выше
Из чёрной впадины двора.
* * *
Тетерников, прижитый сын кухарки.
Свистели розги, жизнь была строга.
Событья нищей юности неярки –
Учительство в провинции, снега.
Стихи и проза с искусом сугубым,
Горячечных воспоминаний бред.
Он становился долго Сологубом,
Любимейший наставник и поэт.
Плодила бесов вся литература.
Покайся, устремляя взор горе!
Так это небо питерское хмуро…
Но вот что бормотал он на одре:
Молил он, сумрак созерцая адов, -
Не забывать того, что рассказал
Раскольникову жалкий Мармеладов…
Где ж мой кабак, мой город и вокзал?
Что с нами годы делают, о, Боже!
Лишает жизнь и чести, и стыда.
Душа пуста… А нет, да нет, и всё же
Тот разговор припомнишь иногда.
