Слова и краски. Пиршество еды в стихах и картинах

Опубликовано: 22 декабря 2020 г.
Рубрики:

Много лет назад, когда я впервые знакомился со стихотворением Гаврилы Державина “Евгению. Жизнь Званская” и дошел до описания обеденной трапезы, то невольно воскликнул: ”Так это же фламандская живопись!”

Вот эти строки:

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль янтарь-икра, и с голубым пером

Там щука пестрая: прекрасны!

Обилие и разнообразие вкусной еды, показанной сочными красками, отсылали меня к жанровой живописи Фландрии эпохи барокко, точно передавали дух и эстетику фламандского натюрморта с его мясными и рыбными лавками, кухнями, заполненными снедью.

Я задумался над тем, у кого еще из поэтов встречались подобные явленные в слове картины еды. Без труда извлек из памяти имена Николая Заболоцкого, Эдуарда Багрицкого, Владимира Леванского. Я, конечно, не помнил стихов наизусть, но помнил названия.

Сначала я обратился к стихотворению Заболоцкого “На рынке”. Положил перед собой художественный альбом с закладками на страницах с репродукциями картин Франса Снейдерса и Питера Артсена.

Читаю у Заболоцкого:

Сверкают саблями селедки,

Их глазки маленькие

кротки, 

Но вот, разрезаны ножом, 

Они свиваются ужом.

И мясо, властью топора, 

Лежит, как красная дыра,

И колбаса кишкой кровавой

В жаровне плавает корявой...

  

А перед глазами картина Питера Артсена “ Мясная лавка”. Стол на переднем плане придавлен тяжестью разных видов мяса, а почти посредине расположилась красно-бурая коровья голова. Мы видим окорока и колбасы, ливер и ветчину, а рядом, на плетеной крышке корзины, - битую птицу. Над столом свисают разделанные туши. Все свидетельствует об изобилии и щедрости земли. Но символика эта амбивалентна. Она также говорит о порабощенности человека чревоугодием. 

У Заболоцкого об этом сказано так:

О самодержец пышный

брюха,

Кишечный бог и властелин,

Руководитель тайный духа

И помыслов архитриклин!

Хочу тебя! Отдайся мне!

Дай жрать тебя до самой

глотки!

Мой рот трепещет, весь в

огне, 

Кишки дрожат, как

готтентотки.

Желудок в страсти 

напряжен,

Голодный сок струями

точит,

То вытянется, как дракон,

То вновь сожмется что есть

мочи,

  

Слюна, клубясь, в рту

бормочет,

И сжаты челюсти вдвойне...

Хочу тебя! Отдайся мне!

 

И на ту же тему у Эдуарда Багрицкого:

И как вожди съедобных 

батальонов,

Как памятники пьянству и 

обжорству,

Обмазанные сукровицей

солнца,

Поставлены хозяева еды.

И я один среди враждебной 

стаи

Людей, забронированных 

едою,

Потеющих под солнцем

Хаджи-бея

Чистейшим жиром, жарким, 

как смола.

И я мечусь средь животов

огромных,

Среди грудей, округлых, как 

бочонки...

 

 При чтении последних строк сразу вспоминается строчка того же Заболоцкого: “Здесь бабы толсты, словно кадки...”

Поэт-символист, соплеменник художника Снейдерса, Эмиль Верхарн так показывает фламандский рынок:

В столовой, где сквозь дым ряды

окороков,

Колбасы бурые, и медные 

селедки,

И гроздья рябчиков, и гроздья 

индюков,

И жирных каплунов чудовищные

четки, 

Алея, с черного свисают 

потолка,

А на столе, дымясь, лежат

жаркого горы

И кровь и сок текут из каждого

куска, -

Сгрудились, чавкая и грохоча,

Обжоры.

А это рынок глазами поэта и переводчика Владимира Леванского:

Алел закат и рынок был багров-

вздымались туши хряков и

коров

и грустно перед лавками 

мясными

торчал бродяга- продавец 

шаров.

 

Я подошел к нему- в его руках

на смоляных изогнутых ветвях

шары пылали гроздьями

цветными

и сам он весь черемухой пропах.

Тут материальное, придавливающее к земле, решительно контрастирует с устремленной к небу связкой шаров, символизирующей духовное начало.

Но вернемся к картине Артсена. Тема земных удовольствий продолжается в ее правом верхнем углу. Перед нами таверна и веселая компания, пьющая вино и поглощающая устриц, которые символизируют похоть. 

На заднем плане слева, в проеме окна, мы видим сцену бегства Святого семейства в Египет. Она резко противостоит главному плану - Мария отдает ломоть хлеба нищенке. Людей, сопровождающих Марию с младенцем Иисусом на руках и ее мужа Иосифа, зритель видит со спины уходящими вглубь картины.

Под окном, на блюде, одна поверх другой положены две рыбины в форме креста. Рыба известна как древний символ христианства, а первые ученики, призванные Христом, были рыбарями.

Артсен был современником Реформации и творил в северных землях, где утвердилась протестантская церковь. Прежде он расписывал церковные алтари, а теперь предметы культа и, вместе с тем, объекты религиозного искусства: статуи, иконы, фрески и витражи, бывшие неотъемлемой частью католического собора, во множестве уничтожались. Таков был протестантский вариант иконоборчества.

По этой причине сцена из евангельского сюжета отодвинута художником вглубь полотна. 

Интересно, что у Николая Заболоцкого есть стихотворение “Бегство в Египет”.

Это снова сближает художника века шестнадцатого и поэта -двадцатого:

Ангел, дней моих хранитель,

С лампой в комнате сидел.

Он хранил мою обитель,

Где лежал я и болел.

 

Обессиленный недугом,

От товарищей вдали,

Я дремал. И друг за другом

Предо мной виденья шли.

 

Снилось мне, что я

младенцем

В тонкой капсуле пелен

Иудейским поселенцем 

В край далекий привезен...

Артсен был голландцем, но южанин Франс Снейдерс, который своим талантом вывел фламандский натюрморт в самостоятельный жанр, испытал на себе его влияние. 

Снейдерс создал замечательный цикл натюрмортов “Лавки”, включая рыбную, лавку дичи, овощную и фруктовую. Есть у мастера и “Мясная лавка”. Художнику удавалось одухотворять декоративные формы, звучащие в цвете. Тут не обошлось без влияния Рубенса, в мастерской которого Снейдерс работал и учился.

И вновь я оттолкнусь от стихов Заболоцкого и перейду к обзору полотна Снейдерса “Рыбная лавка”. 

 Посмотрим глазами поэта на рыбную лавку:

Тут тело розовой севрюги,

Прекраснейшей из всех

севрюг,

Висело, вытянувши руки,

Хвостом прицеплено на

крюк.

Под ней кета пылала 

мясом,

Угри, подобные колбасам,

В копченой пышности и

лени

Дымились, подогнув

колени,

И среди них, как желтый

клык,

Сиял на блюде царь- балык.

На картине Снейдерса представлен богатый ассортимент морских и речных даров, прежде всего, рыбы, а точность в изображении поражает. Мы с легкостью узнаем речных угрей и осетра, семгу и атлантическую сельдь, свежую и копченую, камбалу, подвешенную на крюке, и длинноносого саргана, морского петуха и атлантического лосося. Под разделочным ножом хозяина лавки “пылает мясом” семга. В центральной части стола виден внушительных размеров краб. А в нижнем ярусе картины прочие составляющие аллегории водной стихии: скат, две черепахи, тюлень, взбирающийся на тушу морской свиньи, выдра, лежащая на кадке с моллюсками.

Но не забудем, что море в Библии служит символом противоборства Богу и принадлежности к язычникам, которые, по словам пророка Исайи, “нечестивые как море взволнованное, которое не может успокоиться и которого воды выбрасывают ил и грязь”. В книге “ Откровение Иоанна Богослова” зверя, вышедшего из моря, связывают с приходом Антихриста. Символика в произведениях искусства всегда многослойна, она способна выходить за рамки видения самого автора. 

Приведенные стихи и полотна фламандских живописцев объединяет не только схожее эстетическое восприятие их создателей, но и особая художественная достоверность в отражении предметной среды, 

нацеленная на раскрытие смыслов и ценностного содержания.

Разве не подтверждают эту мысль стихотворение Эдуарда Багрицкого “Встреча”?

Прочтем вместе этот фрагмент:

Меня еда арканом окружила,

Она встает эпической угрозой,

И круг ее неразрушим и страшен,

Испарина подернула ее...

И в этот день в Одессе на базаре

Я заблудился в грудах помидоров, 

Я средь арбузов не нашел дороги,

Черешни завели меня в тупик;

Меня стена творожная обстала,

Стекая сывороткой на булыжник,

И ноздреватые обрывы сыра

Грозят меня обвалом раздавить.

Еще- на градус выше- и ударит

Из бочек масло раскаленной жижей

И, набухая желтыми прыщами,

Обдаст каменья- и зальет меня. 

И синемордая тупая брюква,

И крысья, узкорылая морковь,

Капуста в буклях, репа, над которой

Султаном подымается ботва,

Вокруг меня, кругом, неумолимо

Навалены в корзины и телеги,

Раскиданы по грязи и мешкам.

Вначале, не жалея метафор, автор говорит о стихии еды как о чем-то враждебном и даже пугающем, но дальше яркими поэтическими мазками показывает это грубое съестное великолепие, напоминая о незамысловатых, но столь важных для человека удовольствиях, без которых жизнь была бы пресной.

А теперь рассмотрим картину Снейдерса “Овощная лавка”. Снова перед нами изобилие, на этот раз это сезонные овощи, которые регулярно присутствовали на столе у фламандцев. Огромная корзина нагружена капустой: белокачанной, кольраби, краснокачанной, цветной. Подле корзины лежат кабачки, артишоки, редис, морковь, тыква, лук, чеснок, огурцы. 

В правой части картины видны коренья пастернака, а в плетенных корзинах выложены бобы, качанный салат и грибы, в керамических мисках - каперсы и оливки. 

Кухарка увлечена выбором пастернака, а в это время мальчишка вытаскивает у нее кошелек. Изобилие, природное богатство противостоят людской бедности, персонифицированной в малолетнем воре.

Слева от фигур людей видна лошадь, которая тянется к капустному листу. Мы видим лишь ее малую часть - голову и шею. Этот прием, как и срезанное рамой изображение справа и слева, призваны расширить объем полотна и без того внушительного до пределов, ограниченных лишь воображением зрителя. Пейзаж на заднем фоне с усадьбой за каменным забором, колодцем с разложенными подле него качанами капусты, которую на приусадебном огороде собирают работницы, домами и собором вдали усиливает ощущение беспредельности пространства.

Схожее ощущение нескончаемости рыночного одесского царства, где герой встречает Ламме Гудзака, возникает при чтении стихотворения “Встреча”:

Мы переходим рыночную

площадь,

Мы огибаем рыбные ряды,

Мы к погребу идем, где на

дверях

Отбита надпись кистью и 

линейкой:

“ Пивная госзаводов Пищетрест”.

 

Так мы сидим над мраморным

квадратом,

Над пивом и над раками- и

каждый

Пунцовый рак, как рыцарь в

красных латах,

Как Дон-Кихот, бессилен и усат.

Я говорю, я жалуюсь. А Ламме 

Качает головой, выламывает

Клешни у рака, чмокает губами,

Прихлебывает пиво и глядит

В окно, где проплывает по

стеклу

Одесское просоленное солнце,

И ветер с моря подымает мусор

И столбики кружит по

мостовой.

Все выпито, все съедено. На

блюде

Лежит опустошенная броня

И кардинальская тиара рака.

 

Поэты и живописцы и после ухода из этого мира продолжают общаться с нами через свои стихи и картины. Связи и параллели между двумя видами искусства помогают детальнее и глубже разобраться в идеях, заложенных в произведении, увидеть все в неожиданном ракурсе, испытать новые, подчас противоречивые чувства.