Конечно, в мировой поэзии чаще возникали иные напитки. Прежде всего вино, пьянившее и воспевшего "виноцветное море" Гомера, и Катулла, утешавшегося "пьяной горечью фалерна", и никогда не трезвевшего Хайяма. Впрочем, в персидском случае, и вообще во всех мусульманских случаях то было духовное вино, и один Аллах ведает, попробовал ли бессмертный Омар хоть раз натуральное. Воспевались порою и крепкие горячительные напитки - в европейской лирике джин и коньяк(а нам тут довольно вспомнить певца водки Дениса Давыдова...тема в позднесоветское время продолжена Борисом Чичибабиным: "А тот презренный скупердяй, Что на неё повысил цену..."). Между прочим,в классической поэзии Дальнего Востока, поздно ознакомившегося с виноградной лозой, вожделенный напиток - рисовая водка; это русские переводчики советского времени, чтобы не быть обвиненными в пропаганде алкоголизма, заменили чашечку саке "чаркой вина". Но именно на Дальнем Востоке, на родине чая и "чайной церемонии", возник соответствующий культ, отразившийся и в изящной словесности. По мере продвижения чая от Китая на Запад , благоуханно-целебный напиток становился предметом поэзии и в Европе и в странах Ислама. Тут совершенно замечательной кажется посвященная блаженствам чая касыда узбекского(хивинского) поэта восемнадцатого столетия Агахи. В отношению к возлюбленному зеленому чаю милые моей душе среднеазиаты стали консервативны, и тамошняя поговорка гласит:" " У Чая есть враг, и имя ему - Лимон".
В России чай, поступавший через Кяхту из Срединного государства, был столь важен, что московские послы, в семнадцатом столетии кланявшиеся в Пекине богдыхану, признавали китайское подданство русских (конечно, обе стороны, участвовавшие в церемонии. сознавали условность таких заявлений). Чай, возникающий и в живописи ("Чаепитие в Мытищах", кустодиевские купчихи, черемонно выкушивающие чай из кузнецовской чашки), упоминается в русской поэзии и восемнадцатого и девятнадцатого столетий, и, понятно, нового и новейшего времени. Особенно примечательна состоящая из стихотворных новелл книга"Самовар" Бориса Садовского, заметного поэта Серебряного века. Далее в мозгу вертятся строки Блока:" За верность старинному чину! За то, чтобы жить не спеша! Авось, и распарит кручину. Хлебнувшая чаю душа!" И мандельштамовское "Чай с солью пили чернецы..." И винокуровское: "Когда в гостях за чашкой чая, Терзая ложечкой лимон..." Но дело в том, что чаепитие вдохновляло поэтов не само по себе. Оно было поводом для воспоминаний, для выражения каких-то чувств, для сообщения каких-либо болезненных мыслей.
Должен признать, что и мои собственные стихи не являются исключением.
Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
СТАРЫЕ ВЕЩИ
Запах ношенной шубы, облезлых пальто,
Потемневшая ширма, трюмо.
Отраженное зеркалом это и то
За себя говорило само.
Обветшалые книги. И Диккенс, и Свифт,
Где сухие забылись цветки.
Строки Шиллера, Гейне. Готический шрифт
И кочующий привкус тоски.
Шуберт, Корсаков – скопище листанных нот,
Зонтик, виды видавший, - в пыли.
Знал я все её вещи, и дряхлый комод,
Где казённые справки легли.
Всё, должно быть, давно отпылало в огне
И разодрано на лоскуты.
Чай мы пили, бывало… Завещаны мне
Подстаканники из Воркуты.
ЧАЙ
А.Ц.
Горчащий чай и зло и круто
Всегда заваривался там
И разносолов, и уюта
Заменой был по вечерам.
Из мглы блужданий и кружений
Я приходил под этот кров,
И счастья не было блаженней
Беспечных этих вечеров.
Ведь, как бальзам больному телу
В его последние года,
Стихи струились не по делу
И в доме реяли всегда.
Но дни толклись, как вихрь чаинок,
И в дуновении поэм
Семейный длился поединок,
Незримый, ведомый не всем.
Усталый взгляд в стакан уставя,
Хозяин чуял, говоря,
Побудку в лагерном Рустави
И резкий привкус чифиря.
КОЛОМБО
В досье увековечат, отмечая,
Что снисхожденья не достоин ты,
Твой выход в ночь, покупку пачки чая…
Ты был распознан в гуще черноты!
Торговля шла перед тамильским храмом.
Была отбита рупия одна
Туземцем босоногим и упрямым,
И жизни обозначилась цена.
Вселенные, поставленные косо,
Всё мирозданье озарив окрест,
Несли свои громоздкие колёса
К владеньям Индры из буддийских мест.
