Она была матерью известной писательницы Лидии Борисовны Либединской, к числу друзей которой я себя относил и отношу. И вот одна из новелл, поведанных мне незабвенной Л. Б. : 25 октября (7 ноября) 1917 года, ближе к вечеру, группа молодых поэтов (и среди них Вечорка) направилась в Зимний дворец, чтобы чтением стихов поддержать защитников. То есть своих ровесников (легко себе представить этих молодых людей, воодушевленных по-своему понимаемым чувством долга, этих "юнкеров Керенского"). Однако, тем же вечером, чуть позднее, произошло примечательное историческое событие: Великая Октябрьская революция. Новая власть на первых порах хотела показать свою мягкость. Поэтическая молодежь была всего лишь отправлена в милицейский участок и выпущена на волю часа в три наступившего нового дня ("уже при социализме", если принять всерьез гиперболу Маяковского).
Таким образом, девушка из хорошей семьи впервые в жизни провела ночь вне дома, не имея при этом возможности известить домашних о казусе. Вернувшись, пустилась в разъяснения, и мать, с сомнениями их выслушавшая, сказала строго: "Но только, чтобы это больше никогда не повторялось!"
Да, происшествия такого рода случаются ( и тем более повторяются) не слишко часто. И тут мне вспоминаются восторженные слова Валерия Брюсова о красной дате советского календаря: "И счастлив был, что мною прожит/ Торжественнейший день Земли!"
Далее подборка, подготовленная мною для антологии.
---
ТАТЬЯНА ВЕЧОРКА (Толстая, урожд. Ефимова) (24.9.1892 г., Баку — 23.11.1965 г., Москва). Отец — В.Н. Ефимов, помощник управляющего Министерства земледелия и государственных имуществ, в 1900 г. получил назначение в Тифлис и переехал туда с семьей. В 1907 г. он скоропостижно скончался, оставив вдову с двумя детьми — дочерью Татьяной и сыном Алексеем, впоследствии выдающимся историком, академиком, автором многих научных работ по истории Америки, а также учебника по новой истории, по которому училось в средней школе не одно поколение советских детей. В. окончила Тифлисский институт благородных девиц. В 1913 г. семья переезжает в Петербург, и Татьяна Ефимова поступает в Академию художеств, а с 1915 г. начинает печататься в петербургских журналах («Солнце России», «Вершины») под псевдонимом Татьяна Вечорка, посещает литературные вечера, часто бывает в знаменитой «Бродячей собаке», где слушает выступления Маяковского, Северянина, Ахматовой, Кузмина. Осенью 1917 г. семья из голодного Петрограда возвращается в Тифлис, где В. становится видной фигурой литературной жизни Закавказья. В Тифлисе она основала «Литературное Дружество “Альфа-лира”», была одним из сопредседателей местного «Цеха поэтов», посещала знаменитые ныне литературные кафе — «Фантастический кабачок» и «Химериони», участвовала в поэтических вечерах, была тесно связана с группой «Голубые роги», дружила с Тицианом Табидзе, Паоло Яшвили, Валерианом Гаприндашвили, Георгием Леонидзе, художниками Ладо Гудиашвили и Ильей Зданевичем, актрисой Верой Мельниковой и другими представителями грузинской и русской интеллигенции, составившими ядро тифлисского авангарда, вскоре стала их первой переводчицей. В 1918 г. она издала в Тифлисе два поэтических сборника — «Беспомощная нежность» и «Магнолии». В 1919 г. В. переехала в Баку, где училась на историко-филологическом факультете Бакинского университета, посещала лекции Вячеслава Иванова, в те годы профессора университета, сотрудничала в Закавказском Телеграфном агентстве («КавРОСТА») вместе с А. Крученых, В. Хлебниковым, С. Городецким. В том же году В. выпускает третью книгу — «Соблазн афиш», в которой она ярко и безоглядно применила футуристический метод в отношении к слову и рифме. Впрочем, вошедшая в сборник поэма «Правоведы», посвященная гомосексуальной теме, написана совсем в другой манере. Не случайно Вяч. Иванов, подаривший в 1922 г. В. свой сборник «По звездам», написал на обороте титульного листа: «Дорогой Татьяне Владимировне Толстой, виртуозу в поэзии и милой моей приятельнице на память о старом профессоре» (вышедшая в 1920 г. замуж за Б.Д. Толстого, и после революции не скрывавшего своего графского происхождения, В. — приняла фамилию мужа).
С 1924 г. В. живет в Москве, работает сначала в Жургазе (Журнально-Газетное объединение) у Михаила Кольцова, позже — в редакции «Истории заводов». В 1927 г. выходит последний ее стихотворный сборник «Треть души» (уже под фамилией Толстая). В 1937 г. был арестован ее муж, и хотя к тому времени они два года находились в разводе, а сам Б.Д. Толстой жил в Алма-Ате, В. была уволена из редакции «Истории заводов» и вынуждена была пойти работать корректором в газете «Красная Звезда» и журнале «Огонек». Лишь в конце жизни были изданы (под фамилией Толстая) роман «Бестужев-Марлинский», повесть «Детство Лермонтова» и книга «По Уральским заводам», написанная на основе архивных материалов, собранных ею во время работы в редакции «Истории заводов» и командировок в Надеждинск и Екатеринбург. Последние годы В. тяжело болела, но продолжала работать: в ее архиве остались неопубликованная повесть «Дуэль Лермонтова», эссе «Лермонтов и Варенька Лопухина», роман о Рылееве. Стихотворения В., поэта незаурядного, замечательны тем, что в них всегда с удивительной психологической достоверностью отражался воздух времени, независимо от формы, в которой они существовали. Это могла быть футуристическая словесная эквилибристика или поэма о смутных гомосексуальных влечениях и переживаниях юношей («Правоведы»), томительный монолог женщины, принимающей ласки влюбленного в нее мужчины («Кинематограф») или вытканный жесткими словесными нитками «ковер» восточного города («Баку»). Все ее стихи, за небольшим исключением, оказывались несомненной удачей, были художественно убедительны и — главное! — продолжают волновать до сих пор. Недооцененная и почти уничтоженная временем, В. оказалась поэтом, обладающим широкой словесной палитрой и серьезным дарованием. Небезынтересно, что В. — мать известной писательницы Лидии Борисовны Либединской, посвятившей ей многие страницы своей замечательно свежей и светлой книги мемуаров «Зеленая лампа», которая так и начинается: «Моя мать носила клетчатую кепку и дружила с футуристами, потом с “лефами”»…
В КИНЕМАТОГРАФЕ
Кинематограф мыслью пленной
я вспоминаю как в бреду.
С улыбкой нежной и надменной
я в ложу темную иду.
Он ждет давно, не скинув шубы,
сжимая нервно стебли роз,
и в темноте так ищут губы
моих надушенных волос.
Так вкрадчиво и так упорно
ласкает темные меха,
гляжу с улыбкой непокорной
глазами, полными греха.
Мелькают тени на экране,
и скрипка ласково поет,
и снова в розовом тумане
забота утра уплывет.
Лобзаний долгих след на коже,
любовь острее лезвия.
Шепчу устало: «Завтра, в ложе»…
Но он с тоской лепечет: «Боже…
когда ж ты скажешь мне “твоя”?»
1916
ПАВЛОВСК
В лиловой мгле июньских вечеров
под цвелью риз зеленого пруда
в беседках, сотканных из роз и льда,
блестят фигуры мраморных богов.
Доносится до слуха слабый зов
далекой музыки. А иногда
промчится амазонок череда:
на рыхлой почве мягкий стук подков.
Плеск вод, разрезанных веслом, ленив,
И в длинных волосах плакучих ив
грядущей ночи полог мутно-синий,
и, убежав от хладнокровной мисс,
в матроске мальчик лезет на карниз
и обнимает стан слепой богини.
1916
* * *
На улицы истощенной столицы,
Заваленной перекрашенными газетами,
Двинет орда притихших поэтов
Куски сбереженных страниц.
Листы размахнутся полетами первыми,
Театры накроют вместо крыш.
И вздрогнут витрины несгораемых нервов
Соблазном афиш.
1919
ИВЕРИЯ
Из-за горы — лесные лани
насторожили мирный взгляд,
как женщины в холщевой ткани
снимают черный виноград.
Ползут цветы по косогору,
пластами рдеют облака,
в деревне замигает скоро
светляк ночного огонька.
И на коне с косящим оком
спешит наездник молодой
перелететь в седле широком
над застывающей водой…
[1927]
БАКУ
Облака, шершавые, как бязь,
опускаются, края дождем опрыскав.
Город нефтяных железных обелисков —
говорят, что здесь я родилась.
В пыльном дыме шевелится порт…
День сегодняшний яснее, чем вчерашний.
Вьются птицы над Девичьей Башней
и несет саман весенний норд.
Голубые лавки персиан.
Море — плоская цементная веранда…
Грузится тяжелая шаланда
и жужжит у дока гидроплан.
Сонная прохладная волна
Лижет обомшелый столб купальни.
Плещет женский смех в кабине дальней,
обрываясь взвизгом, как струна.
Зелень высыхает и горит.
Пыль ракушечно-песочного бульвара,
в рамах траурных плакат-агит:
Двадцать шесть. Расстрелянные комиссары.
Запах нефти, фруктов, табаку…
Пот жары, работы и торговли…
Развернет асфальтовые крылья-кровли
не провинция — колония — Баку.
[1927]
* * *
Верблюд лежал на мостовой, нагруженный мешками, где похрустывали под грубым мешком тонкие сухие угли.
На холмистом теле его сбивалась в паклю пыльно-рыжая шерсть, становившаяся шелковой и дряблой к отвисшим губам.
Он жевал вбок так усердно, словно задался целью свихнуть себе челюсть или разорвать кожу. Искоса приоткрывались его зубы, желтые, осклизлые, словно прокуренные.
А когда хозяин, договорившись с покупателем, ткнул его рассеянно палкой в ребро —
Верблюд закричал напряженно и сердито, как изнервничавшийся больной — довольно!
[1927]
* * *
Дервиш, угрюмый и лохматый,
покачивает медный таз.
Не поднимая смуглых глаз,
ползет ребенок по канату,
и, судорожно цепенея,
шипя беспомощно и зло,
волнуются в корзине змеи,
скрутивши мускулы узлом…
В дремоте вижу наяву,
как мальчик, волею дервиша,
карабкается выше крыши
и уползает в синеву.
[1927]
