Вьетнамский поэт Май Ван Фан с просьбой отозваться прислал свою книгу , изданную в Воронеже в переводе на русский язык. Это поэма в прозе "Время утиля". Перевод воронежской поэтессы Анны Поповой вполне ясен, точен, вразумителен. Притом, что само призведение наполнено багрово-кровавыми кошмарами, навязчивым бредом, в котором, однако, возникают сильные поэтические образы и своеобразные суждения о человечестве и мироздании. Видно, какая всё же незаживающая рана в миновавшем столетии нанесена(и чужими и своими!) прекрасной стране, в которой мне однажды случилось побывать.Сочинение меня поразило и вызвало рой воспоминаний и мыслей об истории Вьетнама и его словесности, а заодно о воздействии на нее литературы французской, о Бодлере, Ренане, Клоделе,Сен-Жон Персе, Камю, о "колониальном" романе ("Дороге мандаринов" Доржелеса), а также о книгах Грема Грина, И, конечно, в силу и тамошней и общечеловеческой нынешней ситуации, о провидческих произведениях Кафки и Орвелла. О переплетениях даосизма и конфуцианства, дзен-буддизма и экзистенциализма. Видения "Апокалипсиса" Копполы тоже промелькнули своим чередом. Поэма замечательна жаждой свободы и попытками жизнеутверждения: "Голос птицы устремляется вверх, возвещая о необычном движении внутри земли. Червь старается закопаться поглубже, чтобы разрыхлить почву, сделав её мягче. Зелёный лягушонок увидел лунный свет и нежным голоском зовёт маму. Крачки зовут своих возлюбленных пересечь океан".
И вот еще что: "Внезапно оказалось, что у нас у всех одна и та же группа крови. Мы лежим неподвижно, позволяя жаркой красной реке течь через нас. Я всё ещё остаюсь собой, но этой ночью я какой-то другой. Независимый и свободный, как насекомое, как зверь. Счастливый, как рыба в воде и как птица в небе".
Удивительно, что нечто подобное смогло прорасти на вьетнамской почве. Русский читатель, решившийся прикоснуться к этой книжке,переведенной уже на ряд языков, не потратил бы времени даром. Тем более, что вскорости опознал бы нечто мучительно знакомое. Например, в пассаже о политическом деятеле, именуемом "мясником № 7": "Он уже отошел в мир иной. Единственный его след, запечатленный в мире живых – это портрет в виде бюста, выгравированный на его надгробии. Лицо в анфас, густые усы, загадочный прищур, волосы зачесаны назад. Портрет заканчивается сразу после второй пуговицы его френча. Руки, обагрённые кровью, давно погружены глубоко в землю. Его младший сын до сих пор хранит секретную страницу в завещании с напутствием не открывать её, пока не сменится третье поколение. Тогда придёт время, чтобы жизнеописание того, кто сейчас лежит под этой могильной плитой, было свободно обнародовано потомками. Тогда в цивилизованном обществе больше не останется мясников. И вот, спустя три поколения, люди начнут восхвалять его благие деяния. И выяснится, что при жизни он был человеком милосердным, добродетельным, сострадательным, любящим всё живое".
