Обратившись к календарной странице и перелистнув ее, видишь, что и сегодня и завтра - дни рождений и памяти многих великих и замечательных людей, о которых можно было бы на досуге высказать свое дилетантско-самодельное мнение. Но поскольку во всем ищу связи прежде всего с поэзией, обращаюсь к дню гибели Павла Первого, этого "русского Гамлета", в душе которого причудливо сочетались с безумием и бешенством высота устремлений и природное благородство. Его убийство дворянами-заговорщиками означало резкий поворот в российской и мировой истории. Вероятно, останься он жив, освобождение крестьян от крепостной зависимости, произошло бы значительно раньше. Не были бы неизбежными и бессмысленные в сущности, хотя и героические войны с Францией. Получив сообщение об убийстве Павла, Наполеон, только что чудом уцелевшей при организованном роялистами взрыве и усматривавший, вероятно, справедливо, присутствие английских денег в терроре, воскликнул в ярости: "Здесь они по мне промахнулись, но там они по мне не промахнулись!"
Что и говорить, русская классическая литература создавалась прежде всего дворянами. Избаловавшиеся в свой "золотой" (Екатерининский) век, они при известии о поразившем самодержца "апоплексическом ударе" ликовали... Державин, еще недавно, в одном из своих лучших стихотворений, посвященных родной Казани, с восторгом промолвивший: "Павел в ней явился, благодатен!", теперь торжествовал по иному поводу: "Умолк глас Норда сиповатый". Выразил кровожадное удовольствие Денис Давыдов: "Убили турухтана!". Радикально-революционны и стихи юного Пушкина, изобразившего вторжение в царский дворец "янычаров". И так далее и так далее... Пройдёшь в Петербурге мимо замка, где всё это свершилось, и в памяти оживут страницы Мережковского, Алданова, Тынянова...Это всё хорошая проза. Возвращаясь к поэзии, ограничусь двумя стихотворениями, сочиненными в двадцатом веке. Первое - накануне революции, второе - вскоре после неё. Оба в ощущении "повторяемости" происшествий отечественной истории и в предчувствии дальнейших потрясений.
Георгий АДАМОВИЧ
1801
— Вы знаете, — это измена!
Они обманули народ.
Сказал бы, да слушают стены,
Того и гляди донесет.
Ах, нет! Эти шумные флаги,
Вы слышите, этот набат
Широкий… Гвардейцев к присяге
Уже повели, говорят.
Ведь это не тучи, а клочья
Над освобожденной Невой…
Царь Павел преставился ночью,
Мне все рассказал часовой.
Был весел, изволил откушать,
С царицей шутил, — через час
Его незлобивую душу
Архангелы взяли от нас.
Вы знаете, эти улики
Пугают, — до самого дня
Рыдания слышались, крики
В окне, голоса, беготня…
Россия! Что будет с Россией!
Как страшно нам жить, как темно!
— Молчите. Мгновенья такие
И вспомнить другим не дано.
1916
Павел АНТОКОЛЬСКИЙ
ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ
Величаемый вседневно, проклинаемый всенощно,
С гайдуком, со звоном, с гиком мчится
в страшный Петербург,
По мостам, по льду речному мчится, немощный
и мощный,
И трубит хмельной фельдъегерь в крутень
пустозвонных пург.
Самодержец всероссийский!
Как же так, какой державе
Сей привиделся курносый и картавый самодур?
Или скифские метели, как им приказал Державин,
Для него оберегали трон богоподобных дур?
Что же это за фигурка неказистая маячит,
Чей там каркающий голос сорван ветром на плацу?
Он огонь очами мечет, он трусливо очи прячет,
Он не по сердцу России, Петербургу не к лицу
Мчится время, облетая многоверстное пространство.
Ждут заморские державы смутно чаемой грозы.
Глухо мается крестьянство.
Между тем уже дворянство
Разбирает по казармам грозной азбуки азы.
Наступает час расплаты. И в тишайшую из спален
Вламываются гвардейцы, стряхивают мокрый снег.
Громогласно и раздельно говорит царю фон Пален:
— Отдавайте, сударь, шпагу, бросьте шутки,
что за смех!
Столбенеет самодержец, очи мертвенные пучит,
Хнычет, милости канючит, прячет мертвенный смешок.
Но на шее шарф закручен, он его дышать отучит.
Выпотрошен Павел Первый,
брошен на пол как мешок.
И отпетый, будто вправду помер от апоплексии,
Вылупляет очи слепо из-под вывернутых век.
Солнце мартовское скупо освещает снег России.
Господа Сенат встречают манифестом новый век.
