Не помню точно, когда первый раз попала мне в руки книга Бунина. Ивана Алексеевича в Советской России не печатали, первый раз издали, скорей всего, годах в 1960-х.
Значит, я была подростком... Первое впечатление: такого я еще не читала, каждое слово хотелось повторить, к каждому предложению вернуться, прочитав рассказ – заново начать его читать... Какая-то магия. Заворожил именно язык. Сейчас вижу на интернете списки «лучших рассказов» Бунина. О да, в этих списках прекрасные рассказы. Но мне хочется рассказать о «своем» Бунине, и рассказы я буду называть те, которые, когда я сегодня смотрю в оглавление бунинской книжки, кивают мне – как старой знакомой: ты когда-то мною зачитывалась. Почему-то их нет в списке лучших... Меня это обнадеживает. Может быть, какой-нибудь читатель, - думаю я, - не обращая внимания на рейтинги и цифры продаж, найдет среди книжных развалов-завалов мою книжку – и душа его на нее отзовется.
Но я о – Бунине.
Поначалу я воспринимала его исключительно как носителя «родникового языка» и не замутненной казенщиной русской темы. Даже старорусской. Первый мною прочитанный рассказ – и с тех пор один из любимых, - «Баллада» (3 февр 1938). В нем удивительная атмосфера. В чем-то она схожа с той, какая создается в лесковском «Тупейном художнике». Есть, есть у них сходство. Недаром оба писателя родились на одном пятачке среднерусской равнины, Воронеж (колыбель Бунина) отделяет от Орла (под которым родился Николай Лесков) примерно 300 км.
А атмофера «Баллады» вот какая: церковно-келейная, таинственно-сказочная, обращающая нас в ХYIII век с его по-российски безудержными графьями да князьями, владельцами крепостных рабов. Рассказчица – гостящая в зимней усадьбе странница Машенька, «седенькая, сухонькая и дробная, как девочка». Мне интересно, что здесь значит слово «дробная»? Смотрю в словарь Даля - и вижу значение: «мелкая, небольшая». Машенька ночью, при свечах, читает молитвы на церковнославянском, а потом рассказывает бодрствующему барину «про божьего зверя, господня волка», которому молится и которого однажды, много лет назад, видела на иконе в церкви.
На удивленный вопрос барина, разве есть такой святой «господний волк»?, Машенька отвечает: «... Раз в церкви написан, стало быть, есть. Есть же зверь Тигр и Ефрат». Не правда ли, замечательный ответ? Поражаешься ухваченной логике простого сознания и глубинно русскому языку рассказа, при том, что написан он в 1938 году, в Грассе. Вот как Машенька отвечает барину, почему «ночь грозная»: «А потому, что потаенная, когда лишь алектор, петух по-нашему, да еще нощный вран, сова, может не спать. Тут сам господь землю слушает, самые главные звезды начинают играть, проруби мерзнут по морям и рекам».
Сюжеты Машенькиной «баллады» и «Тупейного художника» пересекаются. Машенька рассказывает, что в давние времена их князь, дед мужа барышни, к которой она была приставлена, «лют сделался на любовный блуд», завел у себя сераль из крепостных девушек - и вознамерился на одну ночь увести у сына, приехавшего к отцу показать молодую жену, новобрачную. Кончилось все погоней в страшный мороз - и в самый ответственный момент старик «глянул вбок и видит: несется на него по снегам, под месяцем, великий, небывалый волк, с глазами, как огонь, красными и с сияньем округ головы! Князь давай палить и в него, а он даже глазом не моргнул».
И что вы думаете? Зарезал тот «господний волк» старого греховодника – и тот, уже на смертном одре, приказал написать его икону. Каково? В общем не рассказ, а чудо.
Еще один любимый рассказ – «В одной знакомой улице» (25 мая 1944).
Рассказ назван по первой строчке стихотворению Якова Полонского «Затворница», которое мы с сестрой знали наизусть с детства. Строфы стихотворения в рассказе цитируются и, собственно, весь он - модификация этих стихов, ибо, как говорит автор, идущий весенней парижской ночью по улице, «все это было когда-то и у меня».
Здесь можно увидеть «завязь» всех любовных рассказов, написанных Буниным в Грассе и, по большей части, вошедших в сборник «Темные аллеи» (1937-1945). Бунин вспоминает в них то, что было с ним много лет назад – в России (есть исключения, где действие происходит в Париже, в Иудее, но их немного). Любовное воспоминание – в этом рассказе о любви к бедной курсисточке из Серпухова, - возводится писателем в перл создания.
В рассказе «В одной знакомой улице» воспоминание тесно связано с чудесным звучанием стихов, с их песенным ритмом, и как же удивительно передана горячка молодой любви, радость обладания, юный восторг, побеждающие холод и голод и все тяготы нищей жизни. Вот они, подробности, – «Москва, Пресня, глухие снежные улицы, деревянный мещанский домишко – и я, студент, какой-то тот я, в существование которого теперь уже не верится».
А вот конец рассказа. Врезалось в память, «как провожал ее весной на Курском вокзале, как мы спешили по платформе с ее ивовой корзинкой и свертком красного одеяла в ремнях, бежали вдоль длинного поезда, уже готового к отходу, заглядывали в переполненные народом зеленые вагоны *... как я обещал ей приехать через две недели в Серпухов...». И два венчающих рассказ предложения: «Больше ничего не помню. Ничего больше и не было». Мы не знаем, сознательно ли герой обманывал девушку или так сложились обстоятельства, но через много лет он воспел свидания с ней на такой высокой ноте, что, ей-богу, с лихвой искупил свою вину...
Почему-то очень люблю рассказ «Визитные карточки» (5 октября 1940). Он из той же серии - короткая встреча на пароходе, случайная любовь с не очень молодой безымянной женщиной, ненадолго вырвавшейся из домашнего затвора, женщиной, которую больше никогда не увидит. И опять эта встреча возведена, как выражался Белинский, «в перл создания».
Здесь нужно сказать, что Бунин, утверждавший (правильно!), что «Темные аллеи» - вершина его творчества, вслед за Пушкиным, считал «сладостное внимание женщин» почти единственной целью мужских усилий. Женщины в его рассказах – бесконечно разные, простые и сложные, молодые и старые, и все окружены авторским вниманием, я бы даже сказала ореолом, он не забыл ни одной из них – а я уверена, все «списаны с натуры», он, запечатлев, прославил их в веках. Что еще, скажите, нужно женщине? Впрочем, современной, наверное, нужно другое – самоутвердиться, добиться уважения, власти, подчинения... вряд ли любви, вряд ли нежности... Бунин для нашего века – как барометр, показывающий, насколько мы отклонились от некой «нормы» в отношениях между полами.
В рассказе «Визитные карточки» есть портрет писателя. Это и Бунин, и не Бунин. Но во многом это все же автопортрет. «Он был высок, крепок , - даже слегка гнулся, как некоторые сильные люди, - хорошо одет и в своем роде красив: брюнет того русско восточного типа, что встречаются в Москве среди ее старинного торгового люда...».
Тут все правильно, только происхождение несколько иное, Иван Алексеевич не москвич и не выходец из купцов, Бунины – древняя дворянская фамилия. Правда, по скитальческому образу жизни, по постоянной тяге «за три моря», он был весьма близок к торговым людям.
Любопытна одежда писателя. «Он одиноко ходил твердой поступью, в дорогой и прочной обуви, в черном шевиотовом пальто и клетчатой английской каскетке, шагая взад и вперед, то навстречу ветру, то под ветер, дыша этим сильным воздухом осени и Волги». В портрете подчеркиваются рост, мужская крепость и сила, в одежде – добротность и прочность, покупаемые задорого. Кстати, что такое каскетка, та, которая клетчатая, английская? Вот нашла в словаре: «Каскетка – легкий головной убор. Под верхним тканевым слоем находится прочная прокладка, похожая на упрощенную каску».
А теперь взглянем – на нее. Но сначала - предварение: «Наконец он вдруг приостановился и хмуро улыбнулся». Вас не смущает эта «хмурая» улыбка? Знаете, мне кажется, что улыбка была вымученной, мне трудно представить Бунина улыбающимся. Хмурым – легко, а улыбающимся – трудно.
Взгляните на портреты – он везде строг, сух, наглухо застегнут. Что там внутри – аллах ведает. Самое нелицеприятное его описание ( и одновременно до печенок трогающее и, по-видимому, самое точное) оставила Ариадна Эфрон в письме к Анне Саакянц: «Глаза были светлые, белесые, пронзительные, недобрые — глаза-ланцеты. Сам был сух, жилист, большенос, с брезгливым ртом и красивыми, сильными, подвижными и крепкими руками. Зол, заносчив, высокомерен, влюбчив, ненавистлив и умен с головы до пят. Выпивши — добрел — выпить любил" (письмо 1961 г.)
Теперь дошли наконец до нее:
... «показалась поднимавшаяся из пролета лестницы, с нижней палубы, из третьего класса, черная дешевенькая шляпка и под ней испитое, милое лицо той, с которой он случайно познакомился вчера вечером. Он пошел к ней навстречу широкими шагами. Вся поднявшись на палубу, неловко пошла и она на него и тоже с улыбкой, подгоняемая ветром, вся косясь от ветра, придерживая худой рукой шляпку, в легком пальтишке, под которым видны были тонкие ноги».
Он – богатый, мужественный, красивый, она в дешевенькой шляпке, худая, с испитым – то есть измученным и уже не первой свежести лицом. Он – столичный писатель с именем ( он ей представляется – и она его знает), она жена чиновника в маленьком поволжском городке. Но поди ж ты - она его привлекает, он о ней думает. И что его привлекает больше всего – это несоответствие живущей в ней наивной неискушенной барышни и взятая на себя роль смелой авантюристки. Ее фраза: «А я еще ничего не испытала в жизни», ее характеристика мужа: хороший и добрый, но совсем не интересный человек, секретарь земской управы - словно из Чехова прилетели, из его «Дамы с собачкой». Теперь скажите, при чем здесь визитные карточки?
Мне кажется, вот при чем. Она расссказывает, что гимназисткой мечтала заказать их себе. Видно, думала стать важной дамой, принимать гостей... И вот от всех мечтаний останется у нее в памяти мимолетное знакомство с настоящим писателем, красивым и сильным, и одна ночь, проведенная с ним в пароходной каюте. И снова приведу конец рассказа, ибо в нем, как всегда у Бунина – его главное зерно, квинтэссенция смысла: «Он поцеловал ее холодную ручку с той любовью, что остается где-то в сердце на всю жизнь. И она, не оглядываясь, побежала вниз по сходням в грубую толпу на пристани».
Значит, не только она, но и он сохранит в сердце эту встречу, и мало того, опишет ее так, что и мы сохраним ее в памяти и в сердце, как случайные и счастливые свидетели.
Хотела написать еще о нескольких рассказах, но, наверное, хватит и этих. Бунин затягивает, начав его читать, трудно остановиться. К каким-то бунинским рассказам я возвращалась на протяжении жизни много раз – и всегда с разным чувством. Так, «Чистый понедельник» в последний раз показался мне местами манерным и искусственным, «Грамматика любви» - пошлой, «Натали» чересчур многословной. Но вот перечитала сейчас «Зойка и Валерия» - и потряслась, а «Волки» показались маленьким шедевром. Читайте Бунина, друзья. Читайте его в любом возрасте – он живителен, потому что через свои рассказы передает нам бешеную силу жизни и невероятную энергию любви.
---------
* У Блока в «Железной дороге»: «Молчали желтые и синие, в зеленых (третьего класса, - ИЧ) плакали и пели".
