Да, для меня они незабываемые, годы, к которым сверху пытаются приклеить неодобрительное определение «лихие». Кому лихие, а кому незабываемые. Говорю о конце 1980-х - начале 1990-х, когда все привычное, "советское", пришло к закономерному финалу, то есть развалилось, и страна стояла на перепутье: куда ж нам плыть?
Вот об этом времени мне бы хотелось сегодня вспомнить, тем более, что на передаче у Александра Архангельского тесный круг социологов, литераторов, общественных и религиозных деятелей недавно дискутировал на тему «вклада 1990-х в культуру».
Передача шла 20 июня на канале КУЛЬТУРА, выступавшие, среди которых были кинематографист Павел Лунгин, любимый мною культуролог Александр Гаврилов, говорили о плюсах и минусах той эпохи.
В конце ведущий Александр Архангельский «подвел баланс» эпохи 1990-х, вернее, разговора о ней. И опять мне показалось, что что-то главное упущено, что за деревьями не видно леса и что время было несравнимо многограннее, чем было о нем сказано.
А говорили разное, вот фрагменты из моих записей:
- 1990 - время возможностей. Открытия спецхранов. Открытие европейских вузов.
- Время трагическое для судьбы страны.
- Время великого творчества и веселья.
- Время читать непрочитанную литературу.
- Время упрощений. Воспитание бесчувственности и отказа в сопереживаниии целым классам людей – идейным противникам, коммунистам, республикам...
- Время распространения не только всего прекрасного, но и всего "мерзотного".
- Время открытия денег. Но деньги не вкладывались в культуру.
Прочитав эти фрагменты, вы, скорей всего, согласитесь со мной – каждый из дискутирующих заметил свое. Как мне кажется, не было произнесено главное слово той эпохи.
А слово это было – СВОБОДА. То великое слово, которым грезили российские интеллектуалы с конца ХУ111 века. Состояние, им выражаемое, свалилось на нас нежданно-негаданно. Я тогда работала в школе. В конце 1980-х в ней подули новые ветры, сверху начались разговоры об авторских программах самих учителей. Контрабандой я это делала всегда, будучи кандидатом наук, упорно отстаивала свое право заниматься не по учебнику, но тут ничего не нужно было отстаивать – учитель получил полную свободу в составлении программы для каждого класса
И я возликовала. Получалось, что то, на что даже не надеялась, в лице Перестройки само пришло ко мне. Я перестала быть «белой вороной», которой больше всех надо. Получалось, что Перестройка благословляла меня и таких, как я, на свободную творческую работу, без оглядки на директора, цензоров, методистов.
Свобода ощущалась повсюду. Перестроечный журнал «Огонек» Виталия Коротича публиковал россыпи мнений, пожеланий, наблюдений. Читать их было наслаждением – читающий проникался гордостью за таких умных, грамотных и эрудированных сограждан. А эти лица на улицах! Появились красивые интеллигентные люди, многие в очках, они не боялись улыбаться, хотя улыбаться вроде бы было нечему – в магазинах было пусто, в булочные тянулись очереди.
Но зато духовной пищи было завались. Журналы, соревнуясь друг с другом, начали печатать те вещи, которые в прошлом из редакции отсылались прямо в КГБ («Жизнь и судьба" Василия Гроссмана), разоблачались как «антисоветские («Доктор Живаго» Бориса Пастернака, «Собачье сердце» Михаила Булгакова, «Котлован» и «Чевенгур» Андрея Платонова), отклонялись как неактуальные, ибо сталинщина и Большой террор якобы давно уже были разоблачены (воспоминания Евгении Гинзбург "Крутой маршрут", Анатолия Жигулина "Черные камни", Варлама Шаламова "Колымские рассказы", Юрия Нагибина "Встань и иди", Евгения Гнедина "Выход из лабиринта", Льва Разгона "Непридуманное").
Расхватывались книги о Сталине, о российской и советской истории, о трагедии и судьбе евреев и репрессированных малых народов - Александра Солженицына, Анатолия Рыбакова, Юрия Домбровского, Анатолия Приставкина. Мы впервые прочитали Евгения Замятина и Джорджа Оруэлла!
В школах легально начали читать и изучать Цветаеву, Ахматову, Мандельштама и Пастернака. Даже ради этого стоило жить в ту эпоху! Ради того, чтобы овладеть бесценными сокровищами после стольких лет голодного пайка и духовной сухомятки.
Старое печатали, нового, однако, остерегались. Мои острые «школьные повести», написанные как раз в ту горячую эпоху, увидели свет лишь недавно и за границей...
Помню, что диссидентские лозунги и требования, раньше произносимые исключительно на «вражеских голосах», стали звучать по радио и на ТВ. Великий мученик-диссидент Андрей Дмитриевич Сахаров был возвращен из ссылки, преодолевая ненависть мракобесов, выступил на фантастически интересном, породившем небывалые ожидания Первом съезде народных депутатов (1989 год), за которым следила вся страна.
Перестройка и гласность – два великих лозунга горбачевского времени – вдохновляли и давали надежду, тем более, что боготворимый тогда многими Михаил Сергеевич утверждал без колебаний в голосе, что Перестройка необратима. Господи, неужели? Неужели пробил час - и наступило время, которого ждали российские интеллигенты из чеховских пьес и рассказов, которое призывали народники из своих «каторжных нор»? Неужели в России в самом деле воцарятся свобода и демократия?
Тем временем власть в стране, распавшейся на части, перешла к Борису Ельцину. Экономическую политику при нем осуществлял Егор Гайдар и его команда. Эта политика принесла плоды, наполнила прилавки, дала простор предпринемательству. Но демократия... С этим не спешили.
Не спешили с люстрацией, с запретом деятельности КГБ, вообще с какими бы то ни было демократическими преобразованиями. Да и кому было их осуществлять? Ельцин никогда не был демократом. Гайдар занимался экономикой. Страна двигалась... к рынку. Прекрасно. Но Россия всегда жила дальними целями, россиянин готов был отказаться от хлеба, но не от свершений, не от каких-то грядущих подвигов.
Помню, как все мы ждали, что вот-вот начнет работать программа Григория Явлинского (всего-навсего зампреда министра в российском правительстве) 600 дней, обещавшая небывалый рывок экономики, динамизм, результативность. Явлинский из правительства ушел, программа осталась не просто нереализованной, она даже не началась. А нам, «населению», никто ничего не объяснил. Говорили, говорили – и вдруг замолчали. Ребята, но мы же не чурки, мы же чего-то ждали, и, если провозглашаются гласность и прозрачность, то почему в самом главном вопросе все решил «междусобойчик»?
То же самое с так называемой приватизацией. Громогласно провозглашалось, что все богатства недр и все накопленные ценности страны принадлежат народу и будут разделены поровну между всеми посредством ваучеров. В Москве дело приватизации осуществляли мэр Лужков и политик и экономист Анатолий Чубайс, оба люди далекие от демократии.
Поэтому, когда демократов обвиняют в провале Перестройки, я всегда удивляюсь: они не были у власти, политические да и экономические решения принимались не ими.
В итоге пресловутой «ваучеризации» людям были «подарены» квартиры, в которых они до того проживали. Все остальное прибрали к рукам «верхние десять тысяч», те, кто вовремя оказались под боком у власти, отвалившей им куски «общенародной собственности» - предприятия и природные ресурсы.
Ничего этого мы не видели, ждали, что сейчас... вот сейчас начнется что-то важное, хорошее, столь долго ожидаемое. В августе 1991 года дождались – начался мракобесный путч, имевший целью вернуть все в старое русло, повернуть руль истории назад к «строительству коммунизма», цензуре, плановой экономике, гарантирующей нехватку во всем, железному занавесу, отделяющему Россию от остального мира. Собственно, они хотели того, чего добились без всякого путча нынешние правители России. Реставрация была осуществлена бескровно и длилась 16 лет, чуть дольше, чем время Перестройки.
Сейчас я думаю: а не была ли вся эта Перестройка маскировкой? Ловким ходом, чтобы задурить головы таким олухам, как я и мое окружение? Но нет. Скажу так. Михаил Горбачев был искренен, когда затевал Перестройку, страна шла к хаосу и распаду, и, чтобы их остановить, нужны были сильнодействующие средства.
А мы... мы тоже были искренни.
Мы верили в демократическое будущее России. Об этом говорят те три дня августа 1991 года. Здесь я могла бы повторить вместе со многими соотечественниками запомнившиеся со школы слова юноши, убежавшего из монастыря на волю: «Жизнь моя без этих трех блаженных дней была б печальней и мрачней бессильной старости твоей».
Это были дни битвы москвичей за свободу. Можно их назвать бунтом, революцией, причем никто никого не организовывал, все происходило стихийно. Мой муж, услышав о путче, взял валявшийся в кладовке противогаз и ушел к Белому дому.
Я осталась с детьми и неотрывно слушала репортажи «Эха Москвы», только что организованной тогда радиостанции. Слышала я и последний их репортаж: «Сюда идут путчисты, вот они заходят, они близко, до свида...». Дальше нужно было ловить «вражеские голоса», из которых я выбрала «Свободу». Но и на российском ТВ оставались честные корреспонденты.
Помню, был такой Сергей Медведев. Он не скрывал, что болеет за восставший народ, а не за мракобесов. А в официальных репортажах о путчистах операторы словно специально показывали их дрожащие руки и перекошенные лица... Когда-то я читала, что Октябрьская революция была проиграна белым движением, потому что офицеры и их семьи, купцы и дворяне при слухах о случившемся устремились к вокзалу.
В августе 1991-го народ побежал к Белому дому.
Я помню танки на улице Кирова, ныне Мясницкой, молоденькому танкисту, сидящему на верхотуре, я протянула трехкопеечную булочку, он ее с удовольствием взял. Нет, все было по-настоящему, не верьте тем, кто говорит о мнимой опасности. На подавление бунта жителей Москвы должны были идти танки и лететь самолеты. Но танковый поход захлебнулся, встретив на пути трех москвичей, своими телами заслонивших проход. А эскадрилья отказалась лететь. Ведь в воздухе уже летало другое: в воздухе уже жила победа над реакционерами-путчистами.
В эти три дня я увидела и услышала много интересного.
Обстановка была примерно такая, как перед смертью Сталина, когда соседка, по словам мамы, злорадно ей сказала: «Скоро вас всех вышлют». На улицах появились страшные лица, не лица – морды, затаившиеся и ожидавшие своего часа в Перестройку. Опять передавались из уст в уста рассказы о строительстве лагерей где-то в лесах и болотах. «Для дерьмократов, для перестройщиков», – шептали на улицах – кто со страхом, кто с «глубоким удовлетворением».
Не случилось. Отстаивающие свободу москвичи вышли победителями. Мой муж после трех ночей стояния в цепочке у Белого дома вернулся с победой.
Нет, не зря сегодняшние власти спешат стереть из памяти народной эти героические дни с 19 по 21 августа 1991 года. Ельцин тогда показал себя настоящим президентом, повинившись перед людьми за смерть трех москвичей. Уверяю вас, настанет день - и эти три имени – Дмитрий Комарь, Владимир Усов и Илья Кричевский – снова будут произноситься с благодарностью, а три дня 1991-го будут отмечаться как национальный праздник.
Конец этой истории печален. Вернее, конца у нее нет. После подавления путча, когда разгоряченный и воодушевленный народ ждал, что вот сейчас его позовут на новые свершения, дадут великую цель, прочертят путь, Борис Николаевич Ельцин ушел в отпуск.
И опять людям никто ничего не сказал, словно так оно и должно было быть: холопы свое отслужили, теперь пусть идут по домам и не мешают господам отдыхать. Отсюда было совсем недалеко до игры в орлянку двух претендентов на престол: кому он достанется. Впрочем, по времени одно событие от другого сильно отстояло. А нет конца у этой истории потому, что российской ментальности свойственна одна удивительная вещь. Мы надеемся и верим – несмотря ни на что.
И знаете, я уверена, что в конце концов, рано или поздно, при нашей жизни или нет - "по вере нашей нам воздастся".
***
Тем временем с Александром Архангельским. 1990-е годы в культуре
