Тинок ше нишба

Опубликовано: 24 февраля 2018 г.
Рубрики:

 

Мою маму время от времени вызывали в школу из-за моего плохого поведения. Но в тот раз, когда я опять в чем-то провинился, она была в командировке, и пришлось в школу идти моему деду Лейбу Ляцкому. Почему-то было принято приближать имена к звучанию русских имен, и его называли Лев Борисович.

Дедушку я вспоминаю очень часто. Как он относился ко мне? В то время я об этом не задумывался. Но была какая-то преграда между нами. Он — глубоко религиозный человек. А я? Я вырастал из октябрят, из пионеров...

– Дедушка, — говорил я, — как ты не понимаешь? От обезьяны мы — это же Анастасия Ивановна говорила нам на уроке.

Он только молча улыбался, не переубеждал. Я и сейчас вижу его светло-голубые смеющиеся глаза. И слышу его молитву: «Борух, ата...»

Слышу и другие отрывочные слова из молитв, смысл которых не понимал.

Знал только, что он благодарил Б-га каждый день за многие вещи, наверно, и за то, что оба сына вернулись живыми с войны, пусть старший и стал инвалидом. Да и обе дочери пережили те дни. 

Отчетливо вижу раскачивающуюся в молитве фигуру седобородого дедушки Левы в талесе. Он никогда не заговаривал со мной о религии. Наверно, из-за невозможности что-нибудь изменить, принимал меня как похищенное дитя - тинок ше нишба.

И приближать меня к своему миру не решался. В то время это могло принести мне неизвестные проблемы. Что говорить об иудейской религии, когда и православная преследовалась. Только иногда, к случаю, мог рассказать он какую-нибудь притчу из Библии.

В отношении религиозных требований был очень строг. Были и разбитые им тарелки, когда бабушка ошибалась в использовании молочной и мясной посуды. Но вот когда его старший сын женился на русской женщине, он принял этот брак и всегда встречал ее улыбкой, а своих внуков от нее целовал в голову так же, как и меня.

Помню, у него было больное сердце. Идет, остановится, достанет маленькую белую таблеточку, нитроглицерин, и — под язык. Постоит немного и пойдет. Мне, если я был рядом, становилось беспокойно. Месяца за три до его смерти я часто бегал в аптеку за кислородной подушкой для него.

Однажды, когда он лежал больной на диване, вдруг прочитал на память короткое стихотворение о мотыльке, у которого век короток. Тогда я подумал: «Чего ты, дедушка, о мотыльке и коротком времени. Ведь ты так долго живешь!»

Сейчас я уже старше, чем он был тогда, но что-то нет ощущения долгой жизни. Жалею, что не запомнил того стихотворения.

Когда мне исполнилось тринадцать лет, дедушке, наверно, очень хотелось отметить этот день, бар-мицву, по еврейской традиции: не хотел до конца мириться, что внука украли. Но не решился сам поговорить об этом со мной и поручил этот разговор маме. Я очень легко согласился, понимая, что отказом обижу дедушку. Он написал мне русскими буквами благословление у Торы, которое полагается читать в день тринадцатилетия — день перехода к взрослой жизни.

В назначенный день мы поехали с ним куда-то, где собрались такие же, как и он, старики, а я читал по бумажке непонятные мне слова. Я уловил взгляд одного из стариков, вроде бы со смешком и каким-то сожалением: «Что делать?! Совершеннолетие, а читать по-еврейски не умеет, ну что ж, теперь и так хорошо».

А дедушка был доволен: хоть кусочек украденного, да вернул себе. Голубизна глаз его стала еще светлее.

...И вот входим мы в школу, и вдруг вижу, дедушка снимает шляпу и идет с непокрытой головой. А он всегда, если на улице — в шляпе, дома — в феске.

– Дедушка, — говорю, — вы (так у нас было принято: и внуки и дети обращались к дедушке и бабушке на «вы») феску забыли.

– Нет, — отвечает, — не забыл. У тебя меньше хворобы будет. В школе так полагается.

«Наверно, у Б-га разрешения спрашивал, — тогда подумал я. — Интересно, как это он ему объяснял?» Но и я посчитал, что так и вправду для меня лучше.

Замалчивал я, по возможности, свое еврейство. Как-то одноклассники попросили меня: «Скажи что-нибудь на своем языке». В этой просьбе не было никакой негативной тени. Я сказал, что языка не знаю.

– Не может быть! — отреагировал кто-то.

– Правда, не знаю, — повторил я и почувствовал, что это сближает меня со школьными товарищами.

Ну, а тогда учительница пожурила меня перед дедушкой. Он и я пообещали, что я так вести себя больше не буду. Почему-то он совсем не ругал меня. На улице купил мне мороженое, а себе нет — некошерное.

Думаю, что именно так я и не безобразничал больше. Как-то по-другому — несомненно.

Часто вспоминаю его. Но не пришел в мир своего деда, действительно — тинок ше нишба.

А вдруг мы все же еще встретимся с ним?