Крепостной Музыкант Ананий Шварцбург. Окончание

Опубликовано: 5 мая 2017 г.
Рубрики:

Начало

Но не тут-то было. Приказ об отмене освобождения зэков действовал по всей стране, и через полгода Нану в Сухуми нашли, опять арестовали и отправили в тюрьму в Тбилиси. Пробыл он в тюрьме несколько месяцев уже в качестве английского шпиона – Япония к тому времени была побеждена и шпионы ей были ни к чему. За те несколько месяцев, что провёл он в тюрьме, умудрился даже прилично выучить грузинский язык. В Тбилиси особое совещание постановило в лагерь его не заключать, всё же отсидел он уже свою десятку, а отправить в ссылку на пять лет в посёлок Мотыгино в Красноярском крае. Если не знаете, что такое Мотыгино, лучше вам и не знать. И поехали Шварцбурги под конвоем опять на восток, в сибирскую ссылку.

Сняли они в этом посёлке комнатку, кое-как жили, но работы не было никакой и стали с голода и тоски доходить. Было ему там совсем невмоготу, много хуже чем в Магадане – без денег, без зимней одежды, нечем ребёнка кормить, да и без музыки не мог он жить. Написал тогда Ананий прошение начальству, чтобы позволили ему отбывать ссылку ну хоть в чуть-чуть более культурном месте. Сжалились и разрешили ему переехать в Енисейск, что на север от Красноярска. Тоже не Рио-де-Жанейро, но там хоть были клуб и музыкальное училище.

Буквально на следующий день после переезда в Енисейск, пошёл Ананий разыскивать этот клуб. Клуб оказался в добротном особняке ещё старой кирпичной постройки. Дверь была не заперта, побродил по безлюдным коридорам и зашёл в зал. Там было пусто, только лежали расстеленные по полу красные полотнища и какая-то измождённая старуха рисовала на них лозунги к первомайским праздникам. Но главное – в дальнем углу сцены стоял настоящий рояль, поцарапанный, пыльный, заваленный каким-то хламом. Но рояль! Нана подошёл к нему, скинул на пол мусор, отёр рукавом пыль и открыл крышку. Сначала нежно погладил клавиши, как ребёнка по голове, потом уселся на стул, посидел молча, вздохнул и заиграл рапсодию Листа.

Вскоре заметил он, что та старуха, которая рисовала лозунги на полу, подошла к роялю, стоит рядом и слушает, прикрыв рот руками. Она не мигая смотрела на его руки и по щекам её текли слезы. Когда он кончил играть, она, слегка картавя, зашептала:

—   Ещё, ещё, пожалуйста, играйте ещё. Прошу вас, я так много лет этого не слышала…

Играл он для неё долго, а главное - для себя. Потом разговорились и сказала она, что зовут её Анна Васильевна и вот уж три десятка лет, как носит её судьба-злодейка по тюрьмам, лагерям и ссылкам. За что сидела – он её не спрашивал, а она его. Такие вопросы задавать было не принято, да и смысла не было, и так ясно – ни за что. Анна Васильевна жила в Енисейске в ссылке одна, неподалёку от Шварцбургов, и Нана пригласил её к ним зайти в тот же вечер. Когда познакомились поближе, она коротко про себя рассказала:

—   Я из очень музыкальной семьи. Можно сказать, выросла в музыке. Мой отец был прекрасный пианист, звали его Василий Ильич Сафонов. По рекомендации Чайковского, его назначили сначала профессором, а потом директором Московской консерватории. Петра Ильича я, конечно, знать не могла – он умер в тот год, когда я родилась. В нашем доме постоянно звучала музыка, часто бывали у нас Танеев, Рахманинов, Скрябин, да вообще все лучшие музыканты начала века. После Гражданской войны так сложилось, что я на воле была мало и музыки у меня в жизни не стало на многие годы. А теперь вот, Ананий Ефимович, мне вас Бог послал за мои мучения. Кроме вас, нет у меня никого. Вернее, есть где-то в лагерях мой сын, но я ничего о нём не знаю...

С тех пор Анна Васильевна часто к ним приходила, нянчила их дочку Наташу, всегда засиживалась за полночь, за что Нана с женой прозвали её «Каменный Гость». Ананий устроился преподавателем в музыкальное училище, давал концерты и руководил городским хором. Совсем скоро вся культурная жизнь в этом сибирском городке стала вращаться вокруг Шварцбурга.

Когда после смерти Сталина закончился у него срок ссылки, позволили ему переехать в Красноярск, а вскоре полностью реабилитировали. Устроился он на работу в Красноярскую филармонию, сначала концертмейстером, и довольно скоро стал её художественным руководителем. 

Природа щедро одарила талантами этого человека. Он был одарён во всём - блестящий пианист, великолепный рассказчик, мастер рисовать карикатуры и шаржи, обладал приятным баритоном, был красив, умён, обаятелен и, как магнит, притягивал к себе самых разных людей. Он вёл постоянные музыкальные передачи на красноярском радио и телевидении, часто выступал с лекциями.

Его друзьями стали многие выдающиеся музыканты того времени – А. Хачатурян, М. Ростропович, Д. Ойстрах, друг детства ещё по Харбину О. Лундстрем, да разве всех перечислишь! Для многих из них гастроли в Красноярске часто были лишь поводом встретиться и побыть с Ананием Ефимовичем.

Казалось, пришёл наконец к нему покой и настала нормальная жизнь, но умерла жена и остался он один с дочкой. А ещё в глубине души его жил леденящий страх. Нана вздрагивал при каждом стуке в дверь, скрипе тормозов за окном, при звуке шагов на лестничной клетке или шуме лифта. По ночам снились кошмары, что вот опять его арестовывают, бьют по почкам, ломают пальцы, везут по этапу и пилит он дрова под шарманочный напев: «мне-тебе-начальнику…»

Он просыпался в холодном поту и долго не мог снова уснуть. Когда видел на улице милиционера или просто человека в военной форме, сердце замирало и холодели руки. Будучи одним из самых известных и популярных в Красноярске людей, получил он квартиру в доме для большого начальства. Соседом по лестничной клетке был генерал КГБ, начальник краевого управления. Когда генерал по-соседски заходил, у Наны пропадал голос и деревенели ноги. Сосед не мог понять, почему у такого блестящего лектора и самого общительного человека в городе вдруг заплетается язык и дрожат руки. После смерти Сталина и с наступлением «вегетарианских» времён уже не арестовывали людей без всякой на то причины, но память продолжала нашёптывать ему: «Не верь им. Было это раньше, будет опять. Берегись и будь начеку».

Когда у Анны Васильевны закончился срок очередной ссылки, позволили ей уехать из Енисейска и она сразу поселилась в Красноярске, хотела быть ближе к Нане. Опять, как и раньше, она часто засиживалась у него допоздна, нянчила Наташу, наряжала её кукол, ходила за покупками, убирала в доме. Буквально стала членом семьи. Нана много работал, почти каждый вечер проводил в филармонии или на телевидении, так что «Каменный Гость» была даже кстати. Однажды, когда пили чай и смотрели телевизор, она ему сказала:

—   Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой первый муж? Могу сказать — звали его Сергей Николаевич Тимирёв. Моя фамилия и сегодня по нему Тимирёва. Был он героем Русско-Японской войны, до 17-го года служил старшим офицером у императора Николая Второго на его личной яхте «Штандарт», а уже после нашего развода в 18-м году стал он контр-адмиралом белого движения на Дальнем Востоке.

Как услышал Ананий эти слова, страх сжал его горло когтистой лапой – в его доме днюет и ночует жена, хоть и бывшая, белого контр-адмирала, да ещё офицера Николая Второго! За такую связь вдруг опять арестуют и новый срок намотают! Нашёптывал ему страх - надо эту Анну Васильевну Тимирёву от дома отвадить, она может накликать беду. Но как это сделать, он не представлял. Всё же дружили они уже пять лет, и природная деликатность и порядочность не позволяли ему сказать: «больше ко мне не ходите». Она не понимала его чувств и продолжала приходить.

Прошло время. Страх от общения с Тимирёвой как-то притупился, и Анна Васильевна бывала у них почти каждый день. Однажды, когда пили они чай и смотрели телевизор, как и пару лет назад она сказала:

—   Ананий Ефимович, я, кажется, не говорила вам, кто был мой второй муж? Могу сказать. Мужем моим был адмирал Колчак. Я из-за него Сергея Тимирёва оставила. У нас с Колчаком была безумная любовь и, хоть мы не были венчаны, я стала его женой. Когда его арестовали в Иркутске, я сама в тюрьму пошла, чтобы его поддержать и быть рядом. Там мы с ним в разных камерах сидели, но нам удавалось обмениваться записками. А после того, как они его убили, с тех пор вот уж 35 лет я всё по тюрьмам, лагерям и ссылкам. Только за то, что я его любила. Однажды я следователя на допросе спросила «За что?», а он мне отвечает: «Советская власть вам столько горя принесла, что вы не можете не быть её врагом». Вот так…

Тут у бедного Анания Ефимовича чуть сердце не остановилось, и опять, как раньше, страх сжал ему горло, и он твёрдо решил – надо, надо её отвадить. Кто знает какие ещё были у неё мужья? Стал он к ней нарочито холоден, менее приветлив – может сама поймёт? Но не понимала и продолжала приходить.

Одним вечером, когда Анна Васильевна укладывала Наташку спать, к Нане зашёл его приятель, писатель Марк Юдалевич. Он сказал:

—   Ананий, ты знаешь всех и все знают тебя. Может, ты мне поможешь найти одного человека? Я сейчас пишу книгу «Адмиральской час». Это про адмирала Колчака. Мне дали доступ к архивам, но в них ничего нет о нём как о человеке, а без этого книга будет сухой и казённой. В документах я вычитал, что была с ним в той же тюрьме в Иркутске его жена Анна Тимирёва. Мне даже удалось разыскать недошедшее письмо Колчака к ней. Там, в архиве, мне сказали, что она сейчас живёт где-то в Красноярском крае, но я не представляю, как мне её найти.

Нана усмехнулся – знал бы он, что прямо сейчас эта самая Анна Тимирёва в соседней комнате укладывает его дочку спать! Он попросил писателя подождать, а сам зашёл к Анне Васильевне и рассказал, что её разыскивает писатель-историк и хочет с ней поговорить о Колчаке. Она ответила:

—   Я не знаю этого человека. Может, он такой, как они все, а может, у него есть совесть. Передайте ему моё условие - если он напишет, что Колчак был враг советской власти и это всё, что там будет сказано, я с ним говорить не стану. Но если он ещё добавит к этому, что был Александр Васильевич отважным моряком, крупным учёным, полярным исследователем, в высшей степени культурным и исключительно порядочным человеком, я с ним поговорю.

Нана вернулся к гостю и сказал, что познакомит его с женой Колчака, но только на её условиях. Тот согласился и дал слово. Когда они познакомились, он отдал ей то письмо, что нашёл в архиве. Она взяла его дрожащими руками, вгляделась в знакомый почерк и прошептала: «Не думала я, что получу от Саши весточку через столько лет.» Потом ушла в другую комнату, дверь прикрыла и услышал писатель оттуда сдержанные рыдания. К его чести, слово, данное Тимирёвой, он сдержал, книгу написал правдивую и даже при советской цензуре смог в ней сказать правду про «Верховного правителя России».

В 1956 году сообщили Анне Васильевне, что её единственный сын Владимир Тимирёв был расстрелян ещё в 1938 г. и теперь реабилитирован. В 60-м её саму наконец реабилитировали и она решила переехать в Москву, город своей юности. По просьбе Наны Д. Шостакович и Д. Ойстрах смогли выхлопотать для неё крохотную комнатку в коммуналке на Плющихе и мизерную пенсию в 45 рублей. Там она и прожила в нищете последние пятнадцать лет своей жизни.

Через полвека после первого ареста она писала стихи, обращаясь к своему Колчаку:

                      Но если я ещё жива

                      Наперекор судьбе,

                      То только, как любовь твоя

                      И память о тебе.

— — —

С её отъездом Нана несколько успокоился, много работал, ездил по стране, встречался с друзьями. Часто бывал в Москве, останавливался там у своего старого друга Георгия Жжёнова.

Шли годы, но прошлое не хотело отпускать его и страх возврата в былое жил в нём, помимо его воли. Всё чаще щемило сердце, всё чаще приходили ночные кошмары и со стоном просыпался он в холодном поту.

А однажды не проснулся…