Моноспектакль «Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой»
Давайте забудем на часик про политику и экономику, про возможность катастрофы, дефолта, паники на валютной бирже, про отсутствие ликвидности, непрозрачность банков, ущемление среднего и малого бизнеса и охоту на оппонентов, обозванных «Пятой колонной». Забудем. Хотя бы на час.
Как я забыла про все эти очень волновавшие меня до того вопросы, попав в бостонский Playwrite’s Theater на моноспектакль по моей повести “Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой». Примерно два года назад в Балтиморе была издана моя книга «Ночной дилижанс», куда эта повесть вошла, (особую гордость у нас с издателем, ныне покойным Геннадием Крочиком, вызывали помещенные в ней иллюстрации!).
Обычно мне скучно на презентации рассказывать о своей книге или самой читать из нее отрывки. Меня привлекает театральная форма. И вот мы с Лилей Левитиной, бостонским режиссером и энтузиасткой театра, стали искать актрису на роль Авдотьи Панаевой. Поиски наши затянулись.
Несколько претенденток сменили друг друга, но по разным причинам репетиции так и не начались.
Геннадий Крочик дал объявление в ЧАЙКЕ о грядущем в Бостоне представлении, но оно, увы, так и не состоялось – актриса, еще не начав репетиции, от участия в спектакле отказалась. С этим я уехала из Бостона в Вашингтон – вслед за работой мужа. И вот – весточка из Бостона – приглашение на уже готовый спектакль.
Главные «виновники» и участники события – режиссер Лиля Левитина, она же автор композиции по повести, и актриса Виктория Коваленко.
По пути в Бостон какие только мысли ни приходили мне в голову, одна из навязчивых: никто на спектакль не придет. В самом деле, кому нужна какая-то Панаева, когда на следующий день в город приезжает триумфальный Виктюк со спектаклем о Нуриеве!
Но нет, два вечера зал был полон, а собрать сто человек для русскоязычного Бостона не так-то просто. Потом я поняла, откуда возник даже некоторый ажиотаж вокруг нашего представления: во-первых, пришли «фанаты» актрисы и режиссера.
Во-вторых, кое-кто из зрителей читал повесть в журнале ЗВЕЗДА или в ЧАЙКЕ и хотел увидеть ее на сцене. До спектакля ко мне подошла незнакомая милая женщина, по имени Татьяна, сказавшая, что с нетерпением ждала появления в ЧАЙКЕ каждой новой главы моей повести.
Наконец, хорошо сработала система интернетного оповещения, в которой небольшую, но «свою» роль сыграла и наша ЧАЙКА, в лице дизайнера Марка Мейтина поместившая на журнальный сайт яркую афишку с изображением красавицы Панаевой.
Кстати, прелестную эту афишку совершенно бескорыстно сделал для спектакля друг Лили Левитиной, художник Осенний, шлю ему свой благодарный привет!
И вот – спектакль.
На сцене высокий старинный стул, вокруг него раскиданы страницы, надо полагать, рукописи Авдотьи Панаевой, той тайной рукописи, частичку из которой мы услышим сегодня из уст героини и которую в самом конце она предполагает сжечь. Да, сжечь, так же, как сожгла письма Некрасова.
Вот она появляется на сцене, берется рукою за спинку стула, сбрасывает туфли, надевает очки, наматывает на шею алую ленту – символическая деталь, - ленту, некогда стягивающую связку некрасовских писем, и ленту, опять же некогда игриво вьющуюся в ее темных волосах.
Лиля Левитина назвала все действо stage reading, однако это был спектакль: актриса проигрывала роль изнутри, и зал, затаившись, следил за ее исповедью.
Два слова о композиции. Лиля не переменила ни одного моего слова, не перенесла действие в экзотическую страну, в будущее или в пещеры палеолита,- она сконцентрировала монолог героини вокруг одной темы – темы денег.
Тем самым была устранена вся лирика, все эмоциональные любовные или какие-либо другие сюжетные повороты. Остался тот строго выверенный каркас, на котором держался спектакль. И держался прочно. Было видно и слышно, что зал внемлет актрисе.
Мой взрослый сын, ничего не знающий о взаимоотношениях Некрасова и Панаевой, сказал мне по окончании действа: «Я мало что понял, но мне было интересно, Вика меня увлекла». Пусть каждый решит сам, похвала это или нет.
Конец Лиля придумала удивительный, метафорический. Помещенная мною в середину повести сцена с итальянской девочкой-сиротой Маринеттой, стала у нее финалом – смысловым и эмоциональным. Это, пожалуй, была единственная сцена, где Лиля допустила лирику...
И вот конец: снова, как и в начале, звучит негромкий романс - некрасовская «Тройка», Вика-Панаева лихорадочно поднимает с пола листы своей рукописи – сжечь, все сжечь. Затем гаснет свет – и ошарашенный зритель понимает, что все кончилось. «Дело о деньгах» завершилось.
После 40-минутного действа зрители были приглашены на обсуждение увиденного. Были вопросы, звучала благодарность, высказывались и претензии. Например, такая: не феминистский ли спектакль? Почему в нем нет мужчин? Лиля Левитина обратила внимание спрашивающего на то, что Панаева была женщиной необыкновенной, одной из первых наших писательниц.
Я сказала, что в рассказе «Ночной дилижанс» похожие ситуации описаны с позиции мужчины – Некрасова.
Но лучше всего на этот вопрос ответил один из зрителей, спросив в свою очередь: «А что, про женщин уже нельзя показывать? Запрещено? И при чем здесь феминизм?»
Да, феминизм. Нужно сказать, что и в повести о Панаевой, и в рассказах о Наталье Гончаровой-Пушкиной и Наталье Герцен я сознательно давала «женский взгляд» на проблемы.
Уж слишком привычен стал для нас «мужской ракурс», когда рассказ ведется от лица писателя–мужчины с точки зрения героя-мужчины. Так что получилось, что колючий зритель с галерки, со своим провокационным вопросом о «феминизме», кое-что нащупал верно. Только, стоит ли делать из этого обвинение?
Обратный путь... мы снова едем – теперь уже из Бостона в Вашингтон. И я думаю о том, как было бы неплохо показать Панаеву в наших краях. Конечно, будет сложно, ибо в Бостоне у нас знакомая, знающая нас публика, а в Вашингтоне пока таковой нет.
Но так хочется, чтобы Вика-Панаева еще раз появилась на сцене, положила руку на спинку стула, потом сбросила туфли, надела очки – и начала свой мучительный, но такой важный разговор со зрителем...
Видеозапись спектакля (Михаил Брусиловский)
***
Ханука с Мони Овадьей
Возвращаясь из Бостона в Вашингтон, я оказалась в «еврейской теме». Во-первых, взяла с собой присланную мне из Швеции самим автором, Бенгтом Янгфельдтом, только что переведенную на русский язык книгу о Рауле Валленберге. Как раз к моменту отъезда из Бостона дочитала ее до 1944 года, когда благородный швед решил поехать в оккупированную фашистами Венгрию для спасения хоть части подлежащих тотальному уничтожению венгерских евреев.
Было еще несколько «подсказок».
Машина, едущая перед нами, везла на крыше какое-то странное сооружение. Мы долго в него вглядывались, прежде чем сообразили, что это огромный семисвечник. И тут мы с мужем вспомнили, что сегодня, 16 декабря, начинается Ханука. В небольшом мешочке с аудиозаписями отыскался Мони Овадья, итальянский актер, рассказчик и певец, исполнитель еврейских песен на идише.
Живя семь лет в Италии, я открыла для себя этого необыкновенного исполнителя. Идиш, незнакомый ему с детства, так как Овадья родился в Болгарии и языком его семьи был язык сефардов-ладино, Мони освоил уже будучи взрослым.
Освоил – так как полюбил незамысловатые песни идишских евреев и решил начать их исполнять.
Как же замечательно он это делает! Какое неподдельное веселье и ненаигранное горе передает каждым звуком, каждым извивом мелодии.
Весь остаток пути мы проделали под эти по-русски - или бесконечно печальные, или безудержно веселые - песни. Жаль, что вы сможете услышать лишь то, что мы отыскали на ютюбе. Это запись с передачи, посвященной классику итальянской еврейской литературы Примо Леви, чудом уцелевшему в лагере уничтожения Аушвиц (Освенцим).
Программа шла на первом итальянском телевизионном канале (RAIUNO) – потому обычно задорный и артистически задиристый Мони Овадья в ней как-то слишком приглажен и благообразен. Он исполняет песню «Дона, дона», написанную авторами, родившимися в Российской империи, но впоследствии ставшими американцами, - поэтом Аароном Цейтлиным и композитором Шоломом Секундой.
Увидев перевод песни, я вдруг вспомнила крылатого быка-буйвола, нарисованного на ближайшем от нашей мэрилендской квартиры кафе. Почудился мне здесь какой-то перехожий мотив, ибо в песне речь идет о теленке, мечтающем о крыльях и о небе.
Почему-то мне кажется, что великому празднику христианского Рождества не случайно предшествует большой еврейский праздник Ханука. Как-то они перекликаются. Оба праздника несут радость, говорят о рождении чего-то чистого и светлого, в праздновании обоих большую роль играют огни, свечи, свет.
Поздравляю всех моих читателей с теми зимними праздниками, которые ближе их душе!
Мони Авадья. Песня "Донна, Донна"
***
Свободу Алексею Навальному!
