Девятое марта

Опубликовано: 8 октября 2004 г.
Рубрики:

Поздний ночной автобус мчался по заснеженному городу, завывая расхлябанным мотором. Водитель торопился в парк и старался проскакивать пустующие остановки — сегодня все-таки праздник, хочется попасть домой пораньше.

Получалось плохо. Хоть район и считается спальным, все равно — на каждой остановке кучкуются группки веселых и пьяных людей: парни с бутылками пива, по одной в каждой руке, девчонки с охапками цветов… Смеются, возятся от избытка молодых сил, виснут друг на друге. Восьмое марта сегодня: чего не повеселиться?

В открывшиеся двери ввалилась теплая компания — человек десять. Рассаживаются по креслам, благо автобус полупустой. Не обошлось без возни и здесь: кто-то из парней норовит усадить к себе на колени сразу двух девчонок.

— Подожди! Ну, подожди же ты!

Девушки заняты. У одной из них в руках сотовый телефон, видимо сегодняшний подарок. Аппарат сложный, кнопочек много, хочется во всех разобраться.

Не успели все, наконец, устроиться, как сразу же начался веселый, с подколками спор. Решалась сложная проблема, на уровне Теории Относительности: как в латинской транскрипции писать “я” — “ja”, “ya”, или “ia”. Похоже, подружки добрались до SMS-функций и собираются теперь осчастливить кого-то эсэмеской.

— Надо через этот, как его, ну, “игрек”, как русское “у”, короче…

— Тогда получиться “и-а”, че ты ослик, что ли?

— “И” с хвостиком ставь, я видела, так немцы пишут!

Парни ржут.

— Без бутылки не разберешься, — сквозь смех выговорил один из них.

Действительно, серьезная задача. Эх, ребята, мне бы ваши проблемы! Я прижался лбом к холодному стеклу, смотрел на чуть присыпанные снегом тротуары, необычно яркие, в разводах цветных кругов, фонари, вечернюю иллюминацию витрин и немногочисленных в этом районе реклам.

За моей спиной взрыв смеха — один из парней рассказал разухабистый анекдот. Пошлый, на грани армейского юмора. По-хорошему, не для женских ушей, конечно, но сегодня можно — сегодня все веселы и раскованы.

Кроме меня. Я не улыбаюсь вместе с ними. Не с чего. Ведь завтра — девятое марта и я снова уйду. Пока еще не знаю каким способом: судьба, если это, конечно, она, весьма изобретательна. В последний раз меня сбила невесть откуда взявшаяся на пустынном проселке “Волга”. А до этого обошлось без посторонних, просто потемнело в глазах, мир крутанулся пару раз и… Инфаркт или кровоизлияние в мозг… А три или четыре раза назад, помнится, меня прикончили совсем уж экзотично: взорвался газовый коллектор под моими ногами.

Впрочем, я могу и ошибаться. Ведь до конца разглядеть собственную смерть мне не удавалось ни разу. Как никому, наверное, в этом мире. По крайней мере, никому, кто бы смог потом этим похвастать. Проявившись снова, я пытался отыскать в газетах и милицейских сводках сообщения о своем происшествии. Не получилось. Выяснилась подробность, которую при иных обстоятельствах можно было бы назвать забавной. На второй раз у меня появились смутные подозрения, а на третий они превратились в уверенность.

Я же помню все свои прежние жизни. Помнил и тогда.

В начале — ничего необычного, все как у других. Языковая школа, неудачная попытка поступить в институт, два года службы на Алтае, потом худучилище, полуголодная богемная жизнь, скитания по друзьям и женщинам-однодневкам, наконец, первые заказы, мастерская… В столице прижилась мода на антикварную мебель, и мои акции поползли вверх. Да, забыл сказать: я — реставратор, столяр-краснодеревщик, в последние лет пять эта профессия снова стала денежной.

Так все и шло до марта две тысячи второго. Странный год, год-перевертыш, палиндром. Сейчас я, конечно, могу говорить, что чувствовал нечто необычайное, приближение странных событий… но это будет ложь. Ничего я не чувствовал, жил, как жилось… Пока не умер в первый раз. На следующий день после женского дня, после трех огромных букетов, уютного застолья с французским белым “Шато д’Ор”…

Парадоксально, но когда я ожил — почему-то помнил свою прежнюю жизнь до последней секунды. Помнил, как тот чернявый с быстрыми глазами вытащил из-за пояса серебряно-матовый пистолет. Со всех сторон набегали крепкие парни в камуфляже и штатском, чернявый затравлено озирался, зрачок дула дергано следовал за его взглядом. Не помню, кто выстрелил первым, но неожиданно по ушам ударило звонкими хлопками, в воздухе кисло пахнуло порохом. Что-то горячее стукнуло меня в грудь, и сразу же навалилась боль и темнота.

Я все это помнил. И долго еще бегал потом, искал то место, даже приходил на Петровку, пытался там что-то доказывать. Боюсь, меня сочли не совсем нормальным. На второй раз я уже почти не удивлялся. Но, ожив, первым делом спустился в штукатуренную сырость подземного перехода (места были мне незнакомы, лишь потом на вывеске ближайшего дома я прочел: “Нахимовский проспект”) и купил в киоске Роспечати газету. Число меня поразило: четырнадцатое мая две тысячи первого. Я долго пытался это осмыслить. Самое забавное, что все мои друзья, контакты, знакомые остались прежними, ну, разве что, чуть-чуть, самую малость непохожими. А может, мне просто так казалось. И лето, и осень, и даже зима потом развивалась уже по другому сценарию, но девятое марта я снова не пережил.

В третий раз я очнулся прямо посреди бульвара, судя по зацветающей глади большой, заботливо окольцованной бетоном лужи, на Чистых Прудах. На меня никто не обращал внимания, из чего я заключил, что не появился из воздуха, а все время был здесь: шел вот человек по каким-то своим делам, остановился на секунду: голова закружилась или вспомнил что-то. Мало ли. Было теплее, чем в прошлый раз. Солнце ощутимо пекло, легкий ветерок гнал по улицам пушистый тополиный пух. Продавец газет у метро обмахивался своим товаром, на лбу его выступили крупные капельки пота.

— Сегодняшняя газета есть?

— Завтрашний “МК” есть! Десять рублей. Хотите?

Я хмыкнул про себя — тоже мне, продавец будущего. Порылся в карманах — как и в прошлый раз деньги были.

“Комсомолец” был от седьмого июня. Наверное, я сильно переменился в лице, продавец спросил с тревогой:

— Что с Вами? Печатный брак? Да нет проблем, не волнуйтесь — я заменю!

Я не отвечал, и он продолжал дальше:

— А-а! Вы первую страницу смотрите! Хреново, что наши проиграли, да?

Я тогда буркнул что-то, не помню. С продавцом этим я больше не виделся, к Чистым прудам меня с тех пор не заносило ни разу.

Постепенно я привык. Девятого марта — край, конец пути. И назад, в две тысячи первый, май или июнь… Пока самое раннее для меня — второе мая, а позже всего я очнулся девятнадцатого июня посреди какого-то пустыря в Алтуфьево. Так и крутит меня какой-то сплошной круговорот и не видно конца и края. Хоть бы какой-нибудь знак, самый туманный, пусть просто намек, — я пойму. Ведь нет же ничего… Помню, фильм был такой с Биллом Мюреем — “День Сурка”, там герой попадает в схожую историю, но он вращался вокруг одного дня, не то, что я.

Да, я привык. Поначалу было страшно жить целый год как все, ничем не выделятся, но каждую секунду, каждый ничтожный миг знать, что очень скоро ты неизбежно умрешь, и все закрутится по новой. Я даже ходил в церковь исповедаться, хотя не могу сказать, что когда-либо считал себя верующим. Священник выслушал меня молча, ничего не сказал, лишь осенил крестным знамением. А когда я чуть ли не на весь храм завопил:

— Скажи, батюшка, что мне делать!!

Он ответил тихо-тихо, словно самому себе:

— Ищи, сыне, и да обрящешь…

Я потом смотрел — это из Библии.

Автобус тормознул на перекрестке. Водитель, скорее всего со скуки, включил запись. Вкрадчивый голос сквозь шипение и треск принялся увещевать:

— …не забывайте оплачивать свой проезд и сохраняйте билет до конца… считается пассажир, не оплативший проезд до следующей… Абонементные талоны имеются в продаже у водителя в любом…

Попутчики встретили эту маленькую речь взрывом смеха и едких замечаний. Автобус тронулся. Динамики еще немного похрипели и умолкли.

Я вспомнил как проявился в последний раз. Тогда я очнулся в салоне троллейбуса, даже не успел прийти в себя, как неожиданно вот также над головой зашипело:

— Следующая остановка — метро Щелковская, автовокзал. Конечная.

Салон был почти полон, и наружу меня вынесло монолитом разгоряченных тел. Я уже без какого-либо интереса, скорее по традиции, привычно купил газету. Двадцать третьего мая.

Механический голос вывел меня из задумчивости. Автобус мне надоел. Хватит. Я поднялся, прошел через весь салон к задней двери. Мои попутчики тем временем разобрались с трубкой, разбились на пары и самозабвенно целовались. Мне то и дело приходилось перешагивать через вытянутые ноги, неуклюже хватаясь за ременные петли. Автобус дернулся, и я все-таки не удержался, споткнулся.

— Эй, куда прешь?! — голос был тот самый, что рассказывал анекдот.

Я оглянулся. Молодое, по-детски курносое, но все же немного жестковатое лицо, давно небритый по последней моде подбородок. В невыразительных темных глазах — недовольство.

— Извини, друг…

С полсекунды он еще бычился, но веселье все же пересилило, да и подружка нашептывала на ухо что-то такое успокаивающее.

— А-а-а, ладно. Х... ня. Все нормально, мужик, вот выпей, если хочешь, — он протянул мне початую бутылку “Ярпива”.

— Спасибо…

Автобус остановился, двери с треском распахнулись.

— Спасибо, друг. Я бы с удовольствием. Но… пора.

Извинительный жест, прощальный кивок и, прогрохотав по ступеням толстенными подошвами своих “гриндеров”, я соскакиваю на снег, чуть не столкнувшись в дверях с быковатым типом в кожаном прикиде. Оглядываюсь, машу парочке на прощание рукой. Автобус, приветливо обдав меня сизым бензиновым перегаром, неуклюже покатился дальше. На остановке было пусто, только какая-то одинокая фигурка пряталась в самой глубине. Наверное, бомж — отсюда и не разглядишь. Освещение на улице оставляло желать лучшего, света едва хватало, чтобы видеть носки своих ботинок.

И все же что-то удержало меня. Наверное, скорчившееся человеческое существо на скамейке. Сделав вид, что меня заинтересовало объявление, неаккуратно прилепленное на стойку остановки, я подобрался поближе.

Бог мой! Да это девушка! Голова опущена, длинные волосы падают на лицо, не по сезону тоненькая дубленка… Она обхватила руками плечи, которые то и дело вздрагивали. Может, от холода. Только мне почему-то сразу показалось — от слез.

Так. Теперь я уже не мог просто так уйти. И хотя у меня самого настроение было — в самый раз для петли (кстати, интересно будет как-нибудь попробовать), но, когда я заговорил с ней, то постарался подбавить в голос побольше хорошего настроения:

— Разве можно плакать в такой день? Это же твой праздник!

Девушка вздрогнула, подняла на меня глаза. Несмотря на скудное освещение, я поразился какие они у нее необычные. Глубокие, темные, словно два — будь проклята моя тяга к плоским цитатам! — бездонных омута. Сейчас они покраснели, а в уголках притаились прозрачные слезинки.

Она что-то прошептала, я не расслышал. Нечто вроде: “тебе бы так”. Девочка! Знала бы ты…

Я присел перед ней на корточки:

— Эй… не бойся. Я не маньяк и не искатель острых ощущений. Просто увидел человека, которому плохо, и решил помочь. Если я не ко времени, или ты сейчас никого не хочешь видеть — скажи. Я исчезну. Но, по-моему, тебе нужен собеседник. Разве нет?

Она так долго молчала, что мне показалось — это такой ответ: проваливай, мол, иди, куда шел. Но стоило мне пошевелиться, как тихий голос прошептал:

— Погоди…

И снова замолчала. Чтобы хоть чем-то заполнить паузу, я спросил:

— Тебя как зовут-то?

— Мария…

— Ну, — я лихорадочно подбирал комплимент, — красивое имя.

Блин, идиот ты, парень! Еще бы сказал — редкое. Надо исправлять положение, жаль, что язык у меня подвешен не тем местом. Эх, где наша не пропадала!

— А сокращенно как? Мэри?

— Нет, — всхлипнула она, опять ошеломив меня взглядом, — …Маша.

— А я — Джо.

Маша на несколько секунд даже плакать перестала. Подняла на меня покрасневшие глаза, удивленно переспросила:

— Джо?

— Меня друзья так зовут. Я привык…

— А-а…

Не объяснять же ей, в самом деле, что мои предки нарекли меня Иосифом. В детстве еще ничего было — Иська и Иська, никаких ассоциаций не вызывает, а вот в школе, да и в учебке, кроме как Сталиным и не звали. В крайнем случае — дядей Джо.

Боже, она улыбалась! Пока несмело, совсем немного — уголками губ, сквозь слезы, но — улыбалась. Никогда не думал, что одно только упоминание моего имени способно высушить слезы женщины.

Странно. Вот сейчас, когда она улыбнулась, мне показалось, что я уже где-то видел ее лицо. Нет, определенно!

Вдруг Маша прыснула. Смутилась. Я вопросительно поднял бровь.

— Не обращай внимания, Джо… у меня… истерика, наверное… то плачу, то смеюсь… А сейчас просто вспомнила анекдот… Смешно стало. Про неуловимого Джо.

Я улыбнулся. Ну, конечно. “Это кто был?” — “Неуловимый Джо” — “Что, его никто поймать не может?” — “Да нет, просто он на фиг никому не сдался!”

Стало легче. Мало-помалу мы разговорились. Точнее, она говорила, а я больше молчал, изредка кивая. В основном невпопад, потому что ее глаза прямо-таки гипнотизировали.

Маша была художницей, немного рисовала для себя, пару раз участвовала в выставках молодых талантов. Ее приметили, потихоньку пошли контракты на промышленный дизайн, иногда какой-нибудь новорусский нувориш заказывал портретик любимой собачки. Жить было на что. Только не с кем. Родители умерли, еще когда она училась в Строгановке, а старшая сестра выскочила замуж, и теперь навещала младшенькую раз, хорошо два в месяц.

Спутник же жизни все никак не появлялся на горизонте. Богемная тусовка богата на случайные связи, искать в ней что-то большее бесполезно, по себе знаю. Маша не отчаивалась. Только делать это с каждым разом становилось все труднее. Вроде бы, казалось, нашелся тот самый, настоящий, на кого можно положиться в любой момент, и вдруг — все шло прахом. Чаще всего по ее вине — по крайней мере, она сама так считала, — из-за устаревших взглядов и целого клубка неистребимых комплексов.

Ее последней попыткой оказался как раз тот самый быкообразный тип, с которым мы столкнулись в дверях автобуса. Он покатал Машу на тачке, сводил раз-другой в дешевый полуподвальный ресторанчик, после чего решил, что на пару раундов постельной борьбы заработал. Провожая Машу домой (тачка осталась на стоянке — ухажер выпил для храбрости и решил не рисковать, гаишники сейчас лютуют), стал напрашиваться в гости с понятными целями. В общем, он их даже и не скрывал. Получив отказ — стандартную женскую отмазку из серии: “нет, нет, не сегодня, нам надо получше узнать друг друга”, — бык вскипел и, обозвав несчастную Машу фригидной сукой, бросил одну на остановке.

Про себя я подумал, хорошо здесь народ был, а то неудавшийся партнер мог и к более кардинальным мерам перейти. Такого и газовый баллончик не остановит.

Мы проболтали часа два, наверное. Могли бы и больше, если бы мне не пришло в голову спросить:

— Ты не замерзла?

— Очень, — честно призналась она и удивленно добавила: — Но пока ты не спросил, я этого и не замечала.

Эх, Джо, когда же ты научишься быстрее соображать?

— Давай я тебя провожу.

— Да я недалеко живу…

— Не спорь. Дрожишь вон вся. Вот что, — я стянул куртку, накинул Маше на плечи, — пойдем.

 

Подъезд был на удивление чистым. Только на щите лифта кто-то старательно вывел черным маркером: “Offspring”. Надпись была с ошибкой.

Маша протянула мне куртку, зябко поежилась:

— Спасибо, Джо.

— Да, ладно, что там.

Надо было, конечно, напроситься в гости на чашечку кофе, скрасить этот вечер ей, да и себе тоже, если быть честным, но… Язык отказывался повиноваться. Я молчал.

— Ну… — похоже, она тоже не знала, что говорить. — Пока.

— Пока, — сказал я грустно.

Маша как-то неуверенно кивнула, повернулась и каблуки ее изящных лакированных сапожек застучали по ступеням. Я засмотрелся на ее стройные ноги как мальчишка, машинально считал ступени: “раз… два… три…”. Всего их оказалась пятнадцать. Поднявшись на площадку, Маша зазвенела ключами — оказывается она жила на первом этаже.

Что-то продолжало удерживать меня. Уходить не хотелось. Я стоял у дверей парадного и смотрел снизу вверх, просто смотрел на нее.

Какое-то мимолетное ощущение… Ну, да! Вроде бы я уже видел ее вот так — снизу вверх… Видел. Когда, где — не помню, не могу заставить себя вспомнить, но видел точно. Ну же, Джо! Вспоминай!

Наверное, она почувствовала мой взгляд, рука ее дрогнула, ключ все никак не хотел попадать в скважину. Несмелая улыбка тронула ее губы:

— Ты так и будешь стоять? Тогда уж поднимайся…

От такого приглашения не отказываются. Я забыл обо всем и взлетел вверх по ступеням, как спринтер на финишной прямой. Маша все никак не могла открыть замок — теперь было хорошо заметно, что ее бьет крупная дрожь. Замерзла таки! В подтверждение моих мыслей Маша оглушительно чихнула, запоздало прикрыв рот ладонью.

— Простудилась, — резюмировал я и протянул руку к ключам. — Дай, попробую.

Она кивнула, всхлипнула как-то по-детски и снова чихнула.

— Будь здорова.

— Спа… ар-пчх-хии!

А девочка-то совсем расклеилась. Ну, ничего — замок тем временем поддался моим усилиям, дверь распахнулась.

Квартирка у Маши была небольшая, но уютная. Маленькая прихожая, вся сплошь заставленная какими-то резными фигурками, этюдниками и большими потертыми тубусами. Фигурки занимали почти все пространство на трех высоченных этажерках, тубусы и этюдники были составлены у архаичной деревянной вешалки, искусно сработанной под мореный дуб.

Маша то и дело шмыгала носом, а когда я, помогая ей снять дубленку, случайно коснулся руки, — стало понятно: дело плохо. Рука горела.

— Маш, да у тебя температура!

Я потрогал ее лоб — печка! Видно, моя холодная, с мороза, ладонь принесла некое облегчение: она как-то инстинктивно прижалась к ней, словно ища спасения.

— Да-а-а, — протянул я, — задачка… Ну-ка, садись!

Маша покорно уселась на видавший виды колченогий табурет. Я опустился на колени, расстегнул липучки на ее сапогах. Она дернулась, попыталась было спрятать одну ногу за другую:

— Джо! Ну, что ты, в самом деле? Я и сама могу…

— Можешь… — сквозь зубы ворчал я, возясь с непослушными сапожками, что никак не хотели сниматься, — …конечно, можешь. Вот выздоровеешь и сразу сможешь.

Маша больше не пыталась сопротивляться, лишь изредка хлюпала носом. Я скинул куртку куда-то в угол, на этюдники и почти потащил девушку по коридору.

Комната в машиной квартире была одна. Но какая! Вау! Настоящая студия, таинственная богемная нора, заставленная мольбертами; она казалась втрое больше, чем была на самом деле. Два больших, под потолок, окна, завешаны плотными, едва пропускающими свет гардинами. Вот она плата за первый этаж. Но полоска света из прихожей ровной дорожкой ложится на пол, выхватывая из тьмы пушистый ковер; похоже, хозяйка, любит расхаживать по дому босиком. Стены увешаны незаконченными, полузаконченными и едва начатыми эскизами, старыми фотографиями. В одном из углов — карта области, испещренная странными пометками. Над ней скалится вощеная африканская маска.

Маша щелкнула выключателем — оказывается, в глухих стенных нишах прятались вычурные лампы. Мягкий свет рассеял полумрак, комната потеряла половину своей таинственности, зато стала казаться какой-то близкой, словно давным-давно знакомой.

Маша снова чихнула. Уложить бы девочку… Куда вот только? Кровати нигде не видно. В центре — вообще свободное пространство, лишь гигантский мольберт косолапо расставил подпорки, а вокруг ничего похожего.

— Где же ты спишь? — невольно вырвалось у меня. И, не успев сказать, я заметил приставленный к дальней стене узкий диван, накрытый темным мохнатым пледом. — …а-а, вижу…

Я закутал Машу в плед, подоткнув края, словно в детстве. Она следила за моими действиями из-за полуопущенных век. Встретившись со мной взглядом, Маша несмело улыбнулась. И в который уже раз я поразился странной завораживающей глубине ее глаз. В ответ только ободряюще кивнул:

— Ничего… Сейчас мы забьем всех микробов могучими лекарственными препаратами. Сейчас сбегаю по-быстрому. Скажи только, где у вас тут аптека. Я в этом районе впервые.

Маша чихнула. Я улыбнулся.

— Вот-вот, я же говорю, забьем.

— Не надо в аптеку. У меня там на кухне — “Терра-Флю” есть… а-а-апч-хи-и…

— А платок у тебя есть?

Платок, следуя указаниям Маши, я выудил из верхнего ящика на удивление субтильного, но крепкого секретера. По краю платка змеилась толстая красная полоса, в центре аляповато торчали башни Кремля, венчанные надписью “Москва — 850 лет”.

— Спасибо…

— Не за что. Сейчас еще “Терра-Флю” заварим…

Маленькая кухонька больше походила на декорацию к спектаклю о декадансе семидесятых. Такой своего рода эпицентр интеллигентских посиделок. Раковина прижата вплотную к кухонному шкафу, даже скорее шкафчику, плита к холодильнику, тот в свою очередь — к миниатюрному столику. Над раковиной — сушилка, из глубин которой я извлек трогательную чашку с грустным медвежонком. На шее у него бантик, а в руках — плакат: “I’m blue without you”. Неискушенный в языке туманного Альбиона человек усмотрел бы в ней некоторую игривость напополам с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Ну, еще бы! Дословный перевод — “Я голубею без тебя”. Самое время глумливо хихикнуть.

На деле ничего такого в виду не имелось, по-русски мы бы сказали так: “Я без тебя скучаю”.

— Где тут твоя панацея?! — крикнул я.

— В шкафу, на полке, посмотри там справа. Должна быть… большая упако… а-а-пчхи-ии….

Действительно, вот и синяя коробочка.

Я наполнил водой чайник “Мулинекс” зализанных форм, щелкнул тумблером. Он тут же зажег красный глазок и угрожающе зашумел. Пока это чудовище закипало, я разорвал пакетик, высыпал в чашку порошок. Секунду подумал, потом высыпал и второй.

Когда я притащил в комнату исходящее паром варево, Маша лежала, закрыв глаза.

— Проснись! “Скорая помощь” прибыла.

Она приподнялась на локте, приняла из моих рук чашку. Чтобы не обжечь ладони, замотала “голубого” медвежонка в край пледа. Я смотрел, как Маша пьет маленькими глотками, дует на кипяток, вытянув губы трубочкой.

— По мне так лучше чаю с малиной… Не верю я во все эти таблетки и быстрорастворимые аспирины. Одно лечишь — другое калечишь.

Не самая лучшая тема для того, чтобы развлекать больного человека, но что-то ничего другого в голову не лезло. А просто молча смотреть на Машу становилось уже просто некультурно.

— Фу-у… горячо… ты говоришь прямо как моя сестра, Лизка. У нее муж — священник… отец Захарий. Тоже всем этим средствам не доверяет… говорит — от лукавого, мол. Его послушать… так лучше чая с малиной, ведра с горчицей, да хорошей бани и нет ничего. И Елизавета вслед за ним…

Маша говорила, изредка прихлебывая из чашки, а я смотрел на нее и, скорее всего, глупо улыбался.

— Джо, у меня к тебе еще одна просьба.

— Да хоть сто!

Маша смутилась, даже вроде покраснела, хотя, скорее всего, от температуры.

— Там в секретере, внизу, слева — маленький ящичек. В нем лекарства всякие, мелочевка. Поищи градусник.

— Нет проблем.

Температура и в самом деле оказалась нешуточной: 38,9. Я было раскудахтался: “в аптеку за аспирином, скорую, в министерство здравоохранения”, но Маша меня остановила.

— Сейчас лекарство подействует, жар спадет немного. А потом надо будет просто поспать. И все пройдет.

— Ну, да, — я хмыкнул, — как же. Сон — лучшее лекарство, знаем.

— Джо? — Маша снова как кипятком обдала меня своим неземным взглядом.

— Да…

— Побудешь со мной, ладно?

— Конечно, нет проблем.

— И — когда я засну — ты ведь не уйдешь?

Я поперхнулся. Ну и вопросики!

— Господи, Маша, конечно нет.

— Хорошо… — прошептала она и закрыла глаза.

А я сидел и думал, что завтра утром будет девятое. Снова — девятое. И мне придется уйти. В любом случае, как бы она не просила меня остаться. Только вот я не был уверен, что смогу.

— Знаешь, — сонно пробормотала Маша, — у меня такое чувство, будто я тебя знаю сто лет.

— Да, спи! — шепотом приказал я, стараясь не выдать своего удивления.

Вот как! И у нее то же самое. Дежа вю прямо. Где же я мог ее видеть? Ну, не на вечеринке же — такие глаза вовек не забудешь. Даже если увидел после третьего абсента.

Двойная доза “Терра-Флю” подействовала быстро. Маша забылась беспокойным сном: адский коктейль витаминов и антибиотиков гнал из нее жар, ей было не по себе, она ворочалась во сне, что-то шептала. Я сидел рядом и изредка промокал испарину на ее лбу платком, смоченным в холодной воде.

 

О-ох! Все тело затекло! Что и меня сморило за компанию? Ну, Джо, ты даешь! Тоже мне — взялся сон охранять! Рыцарь!

Настроение было удивительно светлым. Наверное, из-за сна. Я отчетливо помнил какой он был — яркий и чистый, какой-то по-хорошему чудесный. Только все никак не удавалось вспомнить о чем. Что-то такое важное; там, во сне я точно знал, а теперь… Ну, многим это ощущение знакомо. Вроде помнишь: что-то такое хорошее снилось, а попросят рассказать — затык, не помню. Да и слов не хватает. Ну, это было такое… такое… чистое, светлое… ну, не знаю даже, как точнее объяснить… в общем, понятно, да?

За окном солнце искрило и переливалось на ровной снежной крошке, припорошившей тротуары — ночью, похоже, снег выпал, лежит нетронутый, словно льняная скатерть. Только кое-где протянулись неровные цепочки следов. Красивое утро…

Вот черт, утро! Девятое!

Меня дернуло словно током, хорошее настроение разом сошло на нет, предчувствие чего-то чудесного испарилось.

Девятое марта! Надо же было заснуть… Проклятье!

Я посмотрел на Машу. Свернувшись калачиком под пледом, она самозабвенно сопела в две дырочки. Лицо ее было безмятежно. На долю секунды я даже залюбовался. Но реальность цепко дернула меня за шкирку: очнись, парень! Поздно пялиться на красивых девчонок!

В любой момент, может быть прямо здесь, в этой уютной квартирке неведомая сила, мое проклятие, нанесет удар… И тогда бедной Маше вдобавок к простуде прибавятся еще и хлопоты с бездыханным телом несчастного Джо. Еще не хватало! Давай-ка, парень, сваливать. Лучше уж меня холодного и посиневшего подберет в сугробе труповозка — спишут, как замерзшего бомжа. И никому никаких проблем.

Надо только записку оставить, чтоб не беспокоилась. А то проснется, начнет искать, волноваться… Хорошо вчера не додумался телефон ей дать, вот была бы картина: “Здравствуйте, а можно услышать Джо?” — “Иосиф Давыдыча? А он умер”. Моя квартирная хозяйка ни тактом, ни лаконичностью не отличалась никогда. Дальше пойдет еще веселее. “Да-да, вчера сообщили: в сугробе подобрали. Напился, наверное, и замерз. Насмерть. Все они такие, боге-ема”. Бр-р-р. Что-то я увлекся. Во всех смыслах. Забыл, какое сегодня число.

Сейчас чиркану что-нибудь такое злобно-циничное — Маша расстроится, конечно, но зато, приписав меня к семейству тупых самцов, быстро забудет.

Блин! Как назло не взял блокнот. Ручку взял, а блокнот — нет. Ну, не на зеркале же губной помадой писать! Это уж совсем будет… Ага, вон на секретере что-то белеет.

Стараясь не шуметь, я на цыпочках прокрался через всю комнату. Искомая бумажка оказалась каким-то телефонным счетом. Сойдет.

Как бы написать? Я задумался, машинально поднял глаза. Взгляд скользнул по старинному, пятидесятых годов, механическому календарю с массивным гербом СССР, истекшему воском подсвечнику, пожелтевшим фотографиям на стене…

Стоп! КАЛЕНДАРЬ!

Я застыл на месте, боясь пошевелиться. Какое на нем было число?!

Немного побуревшая от времени пластинка с надписью “март”, над ней — окошко для числа.

Десятое. Десятое марта.

Я помотал головой, зажмурился, снова открыл глаза. Наваждение не исчезло. Гордая, как ракета Гагарина, единичка и пухленький нолик словно издевались надо мной. Я судорожно закатал рукав свитера, зацепился за ремешок часов, рванул — ткань затрещала… Старые верные “Сейко” услужливо помигивали двумя точками, разделяя часы и минуты. Дрожащими пальцами — не с первого раза и удалось — я нажал на правую верхнюю кнопку. “Сейко” моргнули, появилась дата: “03.10.2002. SUN”

“Воскресенье”, — машинально отметил я. — “Десятое марта”.

Маша все также спокойно спала под пледом. Я подошел, укрыл ее поудобнее, легонько прикоснулся к тонкой, удивительно красивой руке. И стал ждать пробуждения…

Господи, Мария, кто же ты такая!?

Все это время… все эти попытки, растянутые на год, вечный, крутящийся словно в карусели, год, — получается: я искал тебя.

Я нашел. Круг замкнулся, и я выглянул за его край. Что же теперь?

Думай, Джо, Иосиф сын Давидов, думай! Для чего-то же ты нужен этой девочке.

Мария и Иосиф… Какое знакомое сочетание имен. Удивительно знакомое.

Нет, не может быть!