Встреча

In memory of John & Janice Gleaves

I

Мы с Джоном познакомились семь лет тому в аэропорту Сент-Луиса. И с тех пор не расставались, хотя виделись очень редко. Как это так? Просто. Я летела в Чикаго, на свадьбу подруги. Самолёт задерживался. Сижу в кресле, недалеко от стойки, жду, дремлю. И вдруг буквально чувствую взгляд. Меня пристально разглядывает крепкий молодой парень, лет 25, что в кресле у прохода. Лицо такое, которому веришь. Увидел, что я встретила его взгляд, улыбается, радуется, просто лучится. Потом встаёт и идёт ко мне. И садится в кресло рядом. И самое удивительное, я не пересаживаюсь. И через полчаса он берёт меня за руку, держит, а я руку не вырываю. И мы говорим, говорим, говорим...

Оказалось, мы из одного города, Луисвилль, Кентукки. И многое мы помним вместе, знаменитые “Kentucky Derby” и бейсбол. А моя мама работала в «Kentucky Fried Chicken”, старом заведении. А его отец 20 лет служил в офисе «Bourbon Whiskey Kentucky». И мы оба видели на ринге Кассиуса Клея, нашу гордость, «Величайшего», тогда он ещё не был Мухаммедом Али. Мы из Кентукки! 

За два часа, что мы сидели рядом, он мне всё рассказал. С детства любит физику, химию и футбол. А ещё обожает астрономию. Нет для него большего удовольствия, чем смотреть – часами – на ночное небо с луной и звёздами.

У него очень религиозная семья. Папа и мама – верующие, и не просто верующие, а “Christian Science”, то-есть, не ходят к врачам, исключение – для дантистов. И сам он – верующий. И он – до недавнего времени - учился в очень хорошем университете, Урбана-Шампань, Иллинойс. И его профессор был ученик Нобелевского лауреата. И Джон был совершенно счастлив. Но вот война, эта война в Азии. И его – велика вероятность – призовут в армию. А он не может, не хочет воевать, потому что “Christian Science”. И тогда он прервал учёбу, чтобы самому записаться в армию, но на такую службу, чтобы не убивать и не поступаться верой. И его определили в медицинские техники. И сейчас летит на подготовку – в Штутгарт, Германию, на американскую военную базу. 

…И он улетел в Штутгарт – через Нью-Йорк. 

Так мы встретились и с тех пор не расставались. Два года он жил в Штутгарте, и я летала к нему дважды в год на 10 дней. Потом два года он был во Вьетнаме. Туда я уже не летала, но каждую неделю я посылала ему два письма и получала два. Один раз он был в отпуске. В конце 1972 г он вернулся, и мы поженились. Он восстановился в университете. А в начале 73-го умерла моя тётя Синтия. Она была богата. Муж Джеймс был успешный архитектор, до войны учился в Германии. Он умер раньше тёти, а детей у них не было. Я была её любимой племянницей, и она оставила мне наследство – дом в штате Айдахо. Мы с Джоном поехали смотреть и влюбились в него. Дом гигантский, поместье, 20 акров леса. И вокруг никого, никаких соседей. Муж Синтии его и построил. Что-то среднее между маленьким авианосцем и недостроенной крепостью. 4 этажа, 2 башни. Одну башню Джон определил как идеальное место для телескопа. И удивительная крыша с загнутыми краями. «Буддийская», - сказал Джон и объяснил, что, по азиатским поверьям, злые духи ходят по прямой, а криволинейность им мешает. Но Джеймс, архитектор, всё-таки учёл, что Айдахо-штат снежный, и наша крыша была не вполне буддийская, на ней было много скатов. 

Мы с Джоном решили, что я буду жить в Айдахо, в доме, а он доучится в университете. От Иллинойса до Айдахо – не близкий свет. Но Джон приезжал раз в месяц. Мы шутили, что наша жизнь – это встреча. И мы наслаждались каждой встречей. А жить одна в доме я не боялась. Я поверила, что дом, то ли корабль, то ли крепость, меня защитит. И я работала, сразу же устроилась учительницей в школе, начальные классы. Через 2 года Джон получил степень доктора философии и приехал навсегда. 

Мы стали невероятно счастливы. Джон получил позицию в местном университете и должен был ездить три раза в неделю за 30 миль. Моя школа была ближе, 20 миль. И мы много, как Робинзоны, работали, обустраивая наш дом. Мы завели двух собак, кошку и даже одну лошадь. И жизнь всё равно была встречей. Мы спали в разных спальнях. Но каждую ночь, часа в 2, я приходила к нему, и мы часто любили друг друга, как все люди (выражение Джона. Так он говорил «Давай любить так, как любят все люди»). И мы решили, что у нас будет трое детей, двое сыновей и одна дочка.

Однажды ночью я проснулась со страшной мыслью. Мне то ли приснилось, то ли привиделось, что Джона больше нет. Я бросилась в его спальню. Там его не было. Я выбежала на двор. Машина Джона стояла на месте. Его не было ни в мастерской, ни у собак, ни у конюшни. Я вернулась к машине, может быть, он придёт сюда. Потом я подняла глаза. Серп луны терялся в облаках. На крыше я увидела тёмный силуэт. Джон шёл по прямой, ступая твёрдо, двигаясь ровно и чётко, как автомат, изредка огибая какие-то препятствия, какие? Я буквально онемела.. Он исчез из вида. Я не знала что делать и просто стояла на одном месте. Ждала. И Джон снова появился. Он, наверно, прошёл полный круг по крыше - по часовой стрелке. И снова исчез. И я стала ждать, но Джона больше не было видно. Я вернулась домой и пошла прямо в его спальню. Он спал в позе бегуна. Я легла рядом с ним. Он обнял меня. Я заплакала. 

II. 

С Дженис мы встретились в аэропорту семь лет тому, в аэропорте Сент-Луиса, когда я летел в Штутгарт на американскую военную базу – учиться на медицинского техника. Мама мне часто говорила: «Джон, когда ты будешь выбирать девушку, выбирай такую, чтобы ей можно было рассказать свою жизнь». Я посмотрел на Дженис и сразу же понял, что она такая девушка. И я подошёл к ней и сел рядом. Вообще, я думал, что в моей жизни нет ничего такого, что нельзя было бы рассказать красивой и доброй девушке. И я сказал: «Жизнь – это встреча. Моя жизнь – это встреча с Вами». Она засмеялась: «Почему встреча? Может быть, столкновение». Я не согласился: «Нет! Встреча!». И мы говорили с ней о песнях Caймона и Гарфункеля, и Нила Янга тоже. Нам они нравились. Я навсегда запомнил, как она сказала о “The sound of silence”: «немногие понимают, как прекрасна эта песня». Я тогда подумал, что я знаю о ней всё, и она обо мне знает всё.

Во Вьетнаме я потерял веру в Бога. Я никого не убивал, потому что не воевал, а налаживал медицинские приборы. Но мёртвых я видел много – в госпиталях и моргах. И сам я чуть не умер – в сайгонском госпитале, от воспаления лёгких. Врачи предлагали мне антибиотики, но я отказывался, ведь я «Christian Science», мы не принимаем лекарства, мы молимся. И что скажут мама и папа? И я молился, но мне становилось только хуже. А потом я подумал: «Ведь если я умру, я никогда не увижу Дженис». И я согласился на антибиотики. И меня стали колоть. И я поправился через два дня. Так я потерял веру. Так я променял Бога на Дженис. 

А Вьетнам, что Вьетнам? Я приехал из Вьетнама в военной форме. Но я снял её через два дня, потому что, когда я зашёл в туалет «Мака», мне на плечо плюнули, кто-то из стоявших рядом, у умывальника. Вот что такое Вьетнам!

Однажды я проснулся часа в два ночи. Дженис рядом не было. Не было и в её спальне. Я пробежался по двору несколько раз. Нигде. Её машина на месте. Тёплая, безлунная июньская ночь. Я встал у своей машины, это была как бы центральная точка нашего двора. Оглянулся несколько раз. Поднял голову. Дженис шла по крыше в светлой ночной рубашке. Босая. Поражённый, я смотрел на неё, на то, как прямо она движется. Размеренно и грациозно. Лишь в одном месте она чуть поскользнулась, там, где был крутой скат. Поскользнулась и тут же выпрямилась. Она прошла по крыше два круга – против часовой стрелки. Я ждал, но Дженис не вернулась на крышу.

Я побежал в дом и нашёл Дженис. Она пришла прямо ко мне. Она лежала на моей постели в позе бегуньи. Я потрогал ступни. Тёплые. 

На всякий случай, я потёр их, несильно, чтобы не разбудить. Я лёг рядом с ней и набросил одеяло – на нас обоих. Она сонно пошевелилась. Я обнял её. 

Мне было нс страшно

III. 

Их нашёл почтальон, который привозил почту каждые три дня. Тела лежали на земле, рядом с входной дверью, по разные стороны ступенек.

Почтальон поехал в полицейский участок. Приехали полисмены. Было очевидно, что они упали с крыши: много синяков и ушибов. В этом году снег выпал рано. Подумали, что несчастный случай, чистили крышу и поскользнулись. По каким-то признакам решили, что это было ночью. Ночи были светлые, конец сентября, полная луна. И никаких лопат для чистки снега на крыше не было.