Мудрец из Шклова. К 200-летию со дня смерти Иегошуа Цейтлина

Опубликовано: 27 марта 2021 г.
Рубрики:

Посвящается Евсею Цейтлину

 

Иегошуа Цейтлин (1742-1821) – личность, еще не вполне оцененная историками. Между тем, он был первым в России приметным еврейским деятелем, соединившим в себе глубокую раввинскую ученость со страстным стремлением приобщить своих соплеменников к российской общественной жизни. Видный гебраист и тонкий толкователь Талмуда, он в то же время высоко ценил русскую культуру.

Иегошуа был уроженцем Шклова (Минского воеводства Речи Посполитой) и происходил из сколь известного, столь и знатного иудейского рода. После окончания хедера он направляется в иешиву Минска, где получает фундаментальное знание Еврейского Закона. Духовным учителем и наставником Цейтлина был известный талмудический корифей Арье Лейб бен-Ашер (1700-1785), который славился способностью “развивать в учениках находчивость и догадливость” (1). И надо сказать, эти качества, дарованные нашему герою от природы, обрели под руководством этого ребе и блеск, и завидную зрелость, удивительные в юном школяре.

После окончания иешивы Иегошуа продолжает неустанно изучать Тору и Талмуд. Однако, подобно древним тананним (законоучителям эпохи Мишны, I-II века), он считал, что знаниями торговать негоже, а зарабатывать на жизнь еврею надлежит самой земной профессией. И наш герой сосредотачивается на торговле и предпринимательстве, благо, что задатками финансиста тоже обделён не был. Цейтлин рассудил за благо вернуться в родной ему бойкий торговый город Шклов. 

С незапамятных времен там жили иудеи. Заезжий иноземец Иоганн Корб в конце XVII века писал, что евреи “составляют в сем городе богатейшее и влиятельнейшее сословие людей”. Во второй половине XVIII века их насчитывалось уже около половины из числа городских обитателей. Оборотистые шкловские купцы исколесили всю Центральную и Восточную Европу и вместе с заморскими товарами привезли в родные пенаты дух Просвещения, открытость иным языкам и культурам. Еще в большей степени влияние европейской культуры испытали на себе еврейские интеллектуалы. По словам американского историка Дэвида Фишмана, Шклов в конце XVIII века стал метрополией русского еврейства: средоточием как раввинской учености, так и научных знаний, идей Гаскалы (Еврейского просвещения) в России (2). Здесь работала иешива, была учреждена еврейская типография, построена большая каменная синагога, где велись бурные диспуты о сущности веры между хасидами и миснагдим. 

После Первого раздела Польши и перехода Шклова под российский скипетр город в 1777 году был пожалован императрицей Екатериной II своему отставному фавориту графу Семену Гавриловичу Зоричу (1745-1799).

Сей Казанова российского розлива, эдакая смесь жигало и монаршего альфонса, жил здесь этаким местным царьком с многочисленным двором, царскими выездами и балами, театром, где ставились французские оперы и итальянские балеты. Деньги он проматывал огромные. Нечистый на руку карточный шулер, безалаберный и невоспитанный, привыкший к исполнению всех своих прихотей, этот, как его называли, “шкловский деспот” любил, чтобы перед ним лебезили, и не терпел препирательств. И Иегошуа становится его главным комиссионером. Неизвестно, какие именно поручения графа выполнял Цейтлин, но есть свидетельства, что в 1770-1780-е годы он, по заданию сего самодура, часто наезжает в Берлин. 

 По счастью, от таких вояжей наш герой получал не только материальную выгоду, но и обильную пищу для ума. Он сближается с деятелями берлинской Гаскалы и становится частым гостем в доме “еврейского Сократа” Мозеса Мендельсона (1729-1789). Товарищеские узы связали его с такими выдающимися маскилим, как главный раввин Берлина Гирш Лебель (1721-1800); выдающийся лингвист и экзегет Нафтали-Герц Вессели (1725-1805); идеолог ассимиляции и провозвестник реформизма в иудаизме Давид Фридлендер (1750-1834) и др. По-видимому, в это время складывается своеобразная культурная и мировоззренческая позиция Цейтлина.

Как и приверженцы Гаскалы, он был против культурной обособленности еврейства и видел в усвоении европейской образования залог улучшения положения своих соплеменников. В то же время он находился под значительным влиянием раввинистической культуры, ярчайшим выразителем которой был знаменитый Виленский гаон, р. Элияху бен Шломо (1720 – 1797). Иегошуа старался подчинить светское знание дисциплине религии и никак не разделял рационалистические взгляды “берлинеров” (маскилим), их пренебрежительное отношение к Устному учению, Талмуду и иудейской обрядности. По существу, взгляды Цейтлина аккумулировали в себе идеалы европейского Просвещения и еврейской интеллектуальной традиции. По словам историка еврейской литературы Исраэля (Сергея) Цинберга, Иегошуа суждено было встать “во главе умственного центра” еврейства Шклова (3). 

Судьбоносным для Цейтлина стало его знакомство с “великолепным князем Тавриды” Григорием Потемкиным, который владел поместьем Кричев-Дубровна и другими землями неподалеку от Шклова. Потемкин, обладавший даром “величайшего познания людей”, сразу же оценил этого еврея и приблизил его к себе. По словам мемуариста Александра Давыдова, Иегошуа стал “министром финансов и снабжения” при Потемкине (4), он управлял имениями светлейшего князя, строил города, оформлял займы для снабжения армии и даже возглавил монетный двор в Крыму. О хитроумии и неистощимой изобретательности Цейтлина свидетельствует потомок марранов, испанский путешественник Франсиско де Миранда (1750-1816), посетивший этот монетный двор в Феодосии (Кафе): “Чеканятся монеты, состоящие из меди и лишь на одну треть из серебра,… но выглядят так, будто сделаны из чистого серебра” (5). 

Потемкина пленили не только деловые качества, но и поразительная богословская эрудиция Иегошуа. Ведь известно, что светлейший сызмальства проявлял к вопросам религии живой интерес. Современник рассказывает: “Он [Потемкин – Л.Б.] держал у себя ученых рабинов, раскольников и всякого звания ученых людей; любимое его было упражнение: когда все разъезжались, призывать их к себе и стравливать их, так сказать, а между тем сам изощрял себя в познаниях” (6). И набожный Цейтлин, облаченный в традиционную еврейскую одежду, был непременным участником этих диспутов. Не кто иной как Цейтлин привил Потемкину интерес к иудаизму. Достаточно сказать, что в личной библиотеке князя хранился драгоценный свиток из пятидесяти кож с “Пятикнижием Моисеевым”, написанный, предположительно, в IX веке (ныне хранится в Научной библиотеке им. Николая Лобачевского Казанского федерального университета). 

По свидетельствам очевидцев, Иегошуа часто “расхаживал вместе с Потемкиным, как его брат и друг” (7). Он часто сопутствовал князю и в его конных выездах, величаво выступая рядом с ним на великолепной темно-гнедой кобыле. Правнук Цейтлина, еврейский писатель Шая Гурвиц живописует: “Как знак особого достоинства, Иегошуа получил в подарок от императрицы роскошную форменную одежду, с золотыми полосами, сияющими пуговицами, а также мечом наперевес. Этот убор надлежало носить, когда еврей сопровождал товарища своего, светлейшего князя. Они осматривали дороги и здания, созданные не без участия Цейтлина…. Когда светлейший рассматривал петиции от обступивших его просителей, мудрец р. Иегошуа был осаждаем меламедами и раввинами и должен был отвечать на разные галахические вопросы. Тогда ребе сходил с лошади, становился на колени и писал обстоятельные респонсы, и только по окончании сего продолжал путешествие” (8). 

Именно Цейтлиным Потемкину была подсказана сколь дерзновенная, столь и фантастическая по тем временам идея о размещении евреев в отвоеванном у турок Иерусалиме. Исследователи видят в этом “попытку связать “стратегические” еврейские интересы с имперским визионерством Потемкина” (9). Вот что сообщает историк: “Он [Потемкин – Л.Б.] стал развивать ту мысль, что когда империя Османов будет наконец разрушена, Константинополь и проливы в русских руках, то и Иерусалим будет не во власти неверных. А тогда должно в Палестину выселить всех евреев... На родине же своей они возродятся” (10). И князь пытался претворить сию идею в жизнь. По-видимому, он замышлял паломничество большого числа евреев в Палестину. Дабы разведать обстановку на месте, отправлял туда лазутчиков. По его представлению, 1 июля 1784 года был выдан паспорт некоему Юзефу Шишману, следующему в Иерусалим вместе с группой единоверцев.

А в 1786 году Потемкин создает сформированный целиком из иудеев “Израилевский” конный полк, который, по его мысли, и надлежало в дальнейшем переправить в освобожденную от турок Палестину. Командовал им именитый князь Фердинанд Брауншвейгский. Как заметил историк Cаймон Себаг-Монтефиоре, “на фоне традиционного русского, а тем более казацкого антисемитизма эта идея была особенно удивительна” (11). Со времен римского императора Тита, разрушившего в 70 году н.э. Иерусалимский Храм, это была чуть ли не первая в мировой истории попытка вооружить евреев! 

Однако еврейской коннице Потемкина доскакать до Святой земли не довелось. “Израилевский” полк был уже через пять месяцев расформирован. Герцог Шарль - Жозеф де Линь (1735-1814) говорил, что светлейший распустил сие воинство, “чтобы не ссориться с Библией” (12). Как ни убеждал Иегошуа князя, что вовсе не в Библии тут дело, а в ложном, превратном ее толковании “христолюбивыми” церковниками, тот прочно утвердился в этом мнении: ведь при всей широте мышления и веротерпимости светлейший был все же в плену у своего времени с его религиозным антисемитизмом. 

Впрочем, решение о роспуске еврейского эскадрона вовсе не отменяло покровительства, которое Потемкин продолжал оказывать лично Иегошуа, а через него - и прочим сынам Израиля. Весной 1787 года по ходатайству светлейшего Екатерина II, путешествовавшая тогда со своей свитой по югу империи, приняла в Шклове возглавляемую Цейтлиным еврейскую депутацию. Те подали петицию с просьбой отменить в России употребление оскорбительного для них слова “жид”. И императрица сразу же согласилась, предписав впредь использовать только слово “еврей”. Слова, слова, слова…Сговорчивость Екатерины тем понятнее, что речь шла не об искоренении национальной и религиозной нетерпимости к евреям, а лишь о слове, ни к чему ее не обязывавшем. Тем более, что табу на бранное слово “жид” распространялось только на официальные правительственные документы; в устной же речи, равно как и в произведениях “изящной” словесности, употребление этого слова отнюдь не возбранялось…

Неоценим вклад нашего героя в победу России в русско-турецкой войне 1787-1791 годов. Цейтлин, наряду с другим замечательным еврейским правозащитником Нотой Ноткиным (1746-1804), был одним из главных поставщиков российской армии и флота. Важно и то, что сам Цейтлин осознавал собственную деятельность как труды, “понесенные на пользу государственную”, как службу, “отягченную ко благу Отечества заботами и изнурениями” (13). 

Потемкин воздал еврею по заслугам. В 1787 году он выхлопотал для Иегошуа у польского короля Станислава Августа чин надворного советника (равный армейскому подполковнику), что давало ему дворянское звание и право владеть землей. Добился светлейший и того, чтобы Цейтлин стал обладателем богатейших поместий: Устье в Могилевской губернии и Софийка под Херсоном. Так, по воле своего покровителя, некрещеный еврей вдруг стал владельцем сотен христианских душ – случай в России беспрецедентный! Но кто мог тогда перечить всесильному властелину Тавриды?! 

Во многом благодаря Потемкину укрепились связи Цейтлина с государственной элитой империи, и он не преминул использовать их во благо своих соплеменников, став одним из деятельных штадланов (защитников своих соплеменников) того времени. Ратуя за интеграцию иудеев в российское общество и их аккультурацию, он защищал единоверцев от преследований и дискриминации, не гнушаясь, как об этом говорит историк Ольга Минкина, “методами неформальной коммуникации с представителями российской власти”(14). В тех условиях это было куда более действенно, чем официальные обращения и ходатайства. Современник свидетельствует: “Всякий удрученный и обиженный еврей стучался к нему в дверь, и он не отказывал никому”. И благодарные иудеи стали уважительно называть нашего народного заступника “Ха-сар Цейтлин” и “Мудрец из Шклова”. 

После кончины Потемкина Иегошуа, наживший миллионное состояние, удалился от дел и обосновался в своем имении Устье, где отстроил великолепный дворец, утопавший в зелени садов и живописных виноградных рощ. Как подлинный еврейский меценат, Цейтлин создал здесь свой бет-га-мидраш (высшую школу, буквально “дом исследования”, где изучали и толковали Еврейский Закон) с украшенной золотом и дорогими каменьями священной утварью и свитками Торы, завезенными из Палестины и Оттоманской Порты. Ревнитель знаний, он приглашал сюда выдающихся ученых и талмудистов, дабы те, получая все необходимое для жизни, могли свободно предаваться своим научным занятиям. В их распоряжение была предоставлена собранная хозяином уникальная библиотека с древними свитками и манускриптами, увесистыми фолиантами по Галахе и Каббале, а также с литературой по многим отраслям знания. В отличие от шумных религиозных диспутов Потемкина, более походивших на склоку, здесь царила атмосфера духовности и благочестия. Цейтлин, на правах учителя бет-га мидраша, обыкновенно читал вслух выдержки из комментариев к Торе или Талмуду, слушатели глубоко и всесторонне анализировали текст, толкуя его каждый по-своему, однако в конце всегда находили разумный компромисс. 

Кто же были эти ученые школяры, получавшие поддержку “еврейского помещика”? Прежде всего, видные интеллектуалы и книжники, и среди них первые еврейские просветители в России. 

В Устье построил лабораторию и проводил химические опыты раввин Барух Шик (1740-1812). Комментатор сочинений Маймонида и переводчик “Элементов” Эвклида на иврит, он с благословения Виленского гаона горячо пропагандировал светские знания, гневно бичуя гасильников и противников просвещения. Он задался целью “отпарировать гордые насмешки других народов, которые упрекают [евреев] в невежестве и пренебрежении науками” (15). Шик являл собой тип ученого-энциклопедиста, соединив в себе самые привлекательные черты заправского математика, астронома, естествоиспытателя, врача и популяризатора науки. 

Еще один гость Цейтлина - известный педагог Менахем Мендл Лефин (1741-1819). Он приехал в Устье, отказавшись от преуспеянья в поместье князя Адама Чарторыйского в Миколаеве. А все потому, что его привлекла возможность “просвещать народную массу и поучать ее мудрым наставлениям”. Но в своем понимании просветительства он решительно расходился с Гаскалой: пытался нести в народ знания на разговорном еврейском языке (идише), который германские маскилим пренебрежительно называли “жаргоном” и “презренным наречием кухарок”.

Традиционные взгляды на иудаизм сочетаются здесь с духом эпохи Просвещения (он, в частности, опирается и на моралистические постулаты Бенджамина Франклина). Излагая основы еврейской религиозной этики, автор прибегает к ярким примерам из области естествознания. Согласно Лефину, моральное удовлетворение человека достигается от сознания творения им добра, от проникновения в тайны природы. Евреи, утверждал он, первыми в истории человечества поняли, что высшее признание Бога зиждется не на страхе и боязни, а на любви и доверчивой преданности. Правилами нравственности по Лефину руководствовались в своих статутах многие еврейские общины Галиции и Подолии, где образовались особые братства его последователей. 

В Устье обосновался и знаток ивритской грамматики Нафтали Герц Шульман (ум. 1830). Он был полиглотом и настолько овладел русским языком, что писал на нем и стихотворные сочинения. Шик был озабочен составлением фундаментального словаря, который, помимо древнееврейских слов, должен был заключать в себе слова из Талмудов, Таргумов, Мидрашим и Зогар. По-видимому, именно в стенах бет-га-мидраша у Шульмана зародилась мысль основать еженедельное периодическое издание на иврите (по примеру журнала берлинской Гаскалы “Меасеф”). Он мечтал о возможности “распространить в [еврейской] массе полезные сведения по языкам, математике, географии, естествознанию и другим областям знания”. К сожалению, издание осуществлено не было. 

В бет-га-мидраше нашли себе приют и сторонники вполне ортодоксальных взглядов. Иегошуа дал кров ревнителям патриархального благочестия раввинам Менахему Нахуму и Элиэзеру из Слонима, занимавшимся составлением комментариев к Талмуду. Работал здесь и видный талмудист Вениамин Ривелес (ум. 1813). Ученик Виленского гаона, он, подобно древним ессеям (адептам древней иудейской секты, получившей начало в первой четверти II века до н.э.), вел аскетический образ жизни. В Устье он собрал уникальный гербарий и составил глоссы к Библии и Талмуду (Гевии Гевиа Хa-Kесеф, 1804). (Бытие 44:2) 

Цейтлин всемерно поддерживал и образовательные проекты сторонников раввинистического иудаизма. В 1803 году, когда было решено открыть в Воложине иешиву, он не только сам пожертвовал средства на ее строительство, но и побудил сделать это многих еврейских филантропов. 

Однако мысль о постепенной интеграции евреев в Российскую империю (историк называет это “умеренной аккультурацией”) долго не оставляет его. Характерно, что и своего внука, Гирша Перетца, он обучает не только Еврейскому Закону и ивриту, но арифметике, геометрии, алгебре и – особенно углубленно! - русскому языку, для чего приглашает в слависты некоего Сенявина. 

Удар по ассимиляторским надеждам Цейтлина нанесло утвержденное Александром I “Положение об устройстве евреев” 1804 года, когда за иудеями была официально закреплена черта оседлости, распространился запрет на аренду и покупку земли; им возбранялось жить в деревнях и селах, нести государственную службу и т.д. Иегошуа разуверился в самой возможности культурной и политической реформы еврейства. Тем более, что горькие плоды ассимиляции, как-то - забвение национальных традиций и крещение, ему довелось вкусить и в своем собственном доме. 

Конец его жизни был омрачен тем, что одна из дочерей в 1798 году сбежала с полковым лекарем Иваном Францевичем (Джованни Франческо) Капелло, прихватив с собой заодно и часть отцовского имущества. Напрасно Цейтлин в попытке вернуть отступников задействовал старые связи в высших сферах – победу одержали сторонники христиан-неофитов, так что отцу волей-неволей пришлось смириться с потерей. Известно, что находим чету Капелло уже в Одессе. Обращает на себя внимание, что несмотря на итальянское звучание фамилии, в действительности он был “греком Иваном”. Жена же его неожиданно приняла католицизм. 

 Под конец жизни разочаровал Цейтлина и бывший зять Абрам Израилевич Перетц (1771-1833), бывший его правой рукой в финансовых делах. Обосновавшись в Петербурге и преуспев в коммерции и предпринимательстве, Перетц все более отдалялся от своих еврейских корней, а после кончины первой жены Сары-Фейгеле сам крестился по лютеранскому обряду. Горечь была тем сильнее, что Иегошуа воспринимал Абрама как свое alter ego, ведь как и у самого Цейтлина, способности талмудиста сочетались в Перетце с деловой хваткой коммерсанта (впрочем, финансовый гений Перетца не знал себе равных: зять многажды превзошел тестя). Но более всего удручало Цейтлина то, что его дорогой внук Гирш, воспитанный в имении Устье, принял протестантизм и нарекся Григорием Абрамовичем. 

Как пережить ренегатство близких людей, казавшихся родными по духу? Отринуть, подвергнуть остракизму или принять, проявив “милость к падшим”? Старик Цейтлин выбрал последнее: он не порывает связи со своим зятем и внуком после их крещения. И не только упоминает Абрама Перетца в своем завещании, но и признает за ним право на приобретение имения Устье. Сам же находит утешение в тайнах познания. Он углубляется в изучение еврейской книжности. Составляет подробные комментарии к французскому средневековому галахическому своду “Сефер мицвот катан” (Малая книга заповедей, 1820). А в коллекции барона Давида Гинцбурга (ныне в Отделе рукописей РГБ) хранится сочинение Цейтлина “Хидушим бепилпул” (Новые толкования). 

Он напряженно работал, словно спешил, боялся не успеть доделать задуманное. Но сказано же еврейскими мудрецами: “Тот, кто погружается в учение, удлиняет жизнь” (Авот, гл. 2: 8). И Иегошуа Цейтлин, этот мудрец из Шклова, подобно ветхозаветному Аврааму, “умер в доброй старости, насыщенный жизнью, богатством и славою, и приложился к народу своему”. Он встретил смерть со спокойным лицом в своем заповедном Устье. Сказано же Экклезиастом:. “Вожделенное сокровище и – тук в доме мудрого” (Притчи 21: 20). (16).

 

 

(1) Еврейская энциклопедия. Т.III: “Арабско-еврейская литература – Бделлий” (Репринтное издание). М., 1991, Стб. 244.

(2) Fishman David E. Russia’s first modern Jews. The Jews of Shklov. New York; London, 1995, P.4. 

(3) Цинберг С. Шклов и его “просветители” конца XVIII века // Еврейская старина. Т.XII. Л., 1928, С.20.

(4) Давыдов А.В. Воспоминания. 1881-1955. Париж, 1955, С.214.

(5) Миранда Ф. де. Путешествие по Российской Империи. М., 2001, С.70.

(6) Энгельгардт Л.Н. Записки. М., 1997, С.42. 

(7) Hurwitz S.Y. Sefer hayai (zikhronot) // Ha-Shiloah, 1923. 40, P.3-7.

(8) Там же.

(9) Клейн Б. Потемкинские евреи // http://www.sem40.ru/ourpeople/history/16857/ 

(10) Энгельгардт Н.А. Екатерининский колосс // Исторический вестник. 1908. Апрель. С.57.

(11) Себаг-Монтефиоре С. Потемкин. М., 2003, С.385.

(12) Там же.

(13) См.: Минкина О.Ю. “Сыны Рахили”: Еврейские депутаты в Российской империи 1772-1825. М., 2011, С.70-71.

(14) Там же, С.87.

(15) Цинберг С. Шклов и его “просветители” конца XVIII века. С.22.

(16) Слово “тук” часто употребляется в иносказательном смысле для обозначения лучших и богатейших земных произведений, равно как для означения отрадных духовных благословений. Ср. «тук земли» (Быт: 27.28); «как туком и елеем насыщается душа моя» (ПС 62.6).