ДЕНЬ ВОЗРОЖДЕНИЯ БАЛКАРСКОГО НАРОДА. С народом этим я познакомился задолго до его возрождения. Первоначально в лице одного человека. Одно из первых воспоминаний моей жизни - Кайсын Кулиев, тогда ссыльный, во дворе нашего джалалабадского дома. Позже в школе моими одноклассниками были дети из семей ссыльных кавказцев. Далее - по воле судьбы - я стал очевидцем возвращения народов (поезд, в котором мы с матерью возвращались из Ленинграда в родную для меня Ферганскую долину, часами стоял на станциях, потому что, загромождая дорогу, навстречу непрерывным потоком тянулись теплушки с возвращающимися). Я ранен этой вечно возвращающейся темой... Ряд лет заняла у меня работа над переводом эпоса "Нарты" в карачаевско-балкарском варианте.
Ниже два моих перевода из стихов Кайсына Кулиева и три собственных стихотворения.
Кайсын КУЛИЕВ (1917 - 1985)
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Необозримый мир заполнил это имя,
А композитор был на той земле рожден,
Что в синеву взошла нагорьями седыми,
Он жил от них вдали, в разлуке умер он.
Не музыку его сиянье озаряло
Высокой и крутой отеческой земли…
В ней проливался дождь на лозы и на скалы,
Пастушьего костра в ней языки цвели.
Расцветший абрикос и влажный шелест луга
И волчий вой в ночи, и ровный топот стад,
И белизна вершин, глядящих друг на друга,
Как смотрят сквозь туман Эльбрус и Арарат;
И женская рука, срезающая гроздья,
И мальчик, что, смеясь, подносит гроздь ко рту,
И путника боязнь в безмолвии предгрозья.
И в молнийном огне орешники в цвету;
Дороги древних гор, дороги, по которым
И нищий, и пророк прошли в какой-то миг,
И лиственная тень, причудливым узором
Застлавшая холмы, и материнский лик;
И зелень муравы, и злой багрец кизила,
Раздумья мудрецов, глядящих на закат,
И пляска молодых — все музыкой пронзило,
Все в музыку вошло и выросло стократ.
Великий музыкант, он помнил эти кряжи,
Хоть жил вдали от них и умирал вдали.
Все ближе высота, все круче путь… Когда же
Он понял: смерть пришла, — не позабыл земли!
Он умер вдалеке, но пожелал он все же
Лежать в родной земле, восстановить родство
С отеческой землей, таинственно похожей
На снящуюся мать и музыку его.
* * *
Вижу в зимней Варшаве все время
За большими огнями — снега,
Все мне чудится вьюга в Чегеме
И мерцающий свет очага.
Снег покрыл и дороги, и скаты,
Огоньки замигали во мгле,
Как бывало когда-то, когда-то…
Был тогда еще дел мой в седле.
Бродит вьюга ночная по склонам,
Но в Мухоле горят очаги,
Рубят сучья сухие со звоном
В побелелых дворах Безенги.
И пока я хожу по Варшаве
В электрическом блеске огней,
Снег чегемский мне видится въяве,
Словно в памяти детской моей…
Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
ИСХОД
Вот названья племен... На скрижалях резцом запиши:
Здесь — калмыки, балкарцы, чеченцы... Еще — ингуши,
Карачаевцы... Горцы, бесчисленные оборванцы,
Вы услышали слово и двинулись— в ночь без вождя,
Свесив ноги с теплушек, глазея на встречных, галдя,
Вымогая дары, вырезая начальников станций.
А до этой поры пребывали вы все в рудниках,
На строительстве домен. Но брови нахмурил Аллах,
Тьма окутала землю, и умер суровый виновник...
Только юрты летят и седые верблюды ревут,
И к товарным вагонам аральскую рыбу несут,
Только солнце встает, и в огне — тамариск и терновник.
С иноверцем блудившую в землю живьем закопав,
За коленом колено народ погружался в состав.
Долог сон возвращенья, но завтра пойдут по Кавказу
И целующий четки, и прячущий мелочь в платке,
И старуха, и парень — папаха на бритой башке,
Предъявляя кинжалы противящимся указу.
Было мальчику душно в задвинутом затхлом купе —
На стоянках сбегал и терялся в бурливой толпе...
По Голодной степи, по степи, Тамерланом спаленной,
Словно в пламенном облаке, в неколебимой пыли,
С мертвецами, отрытыми из нелюбимой земли,
С чуть живыми младенцами длинные шли эшелоны.
1988
УЛИЦА КУЛИЕВА
Улица Кулиева в Бишкеке.
Грязные ограды высоки.
Хмурые уйгуры и узбеки,
Белые киргизов колпаки.
Русские столыпинской закваски,
Ставни и заборы из тесин.
Хижина, где жил поэт кавказский,
Виданный в младенчестве Кайсын.
Дом, где ждал он писем Пастернака.
Сизых гор волшебный полукруг,
Мусор, шелудивая собака,
Кладбище, где мой схоронен друг.
Сизый дым и вывеска харчевни,
Кушанье Китая «ашлам-фу»,
Запах роз и нежность пыли древней,
Выплывает детство, как в тифу.
Ночью — жар и ветра опахало.
Я не сплю и не включаю свет.
Для чего мне это? Разве мало
Всех былых и предстоящих бед?
Все равно отречься не сумею
И чужую понесу беду.
Темную, чумную «Одиссею»
Через «Илиаду» проведу.
1995
В ОТЦОВСКОМ СТОЛЕ
Письма здесь за стопкой стопка
Придавили полувек,
А под ветошью коробка
С резкой надписью «Казбек».
В этом доме не курили,
Разве кто-нибудь занёс,
Но – лишь запах цепкой пыли,
Малость целых папирос.
Жизней канули окурки,
И картинка так стара –
Скачет всадник в чёрной бурке,
Блещет белая гора.
Это времени лавина
И влетевший в пепел лет
От Кулиева Кайсына
Неожиданный привет.
2016
