День Святого Валентина, святого католического, но празднуемый и у нас (в кругу моих личных друзей отмечался застольем и в советское время). Поскольку это ведь ВСЕМИРНЫЙ ДЕНЬ ВЛЮБЛЁННЫХ. Тут и поэзии раздолье!
Но сегодня обращаюсь к женскому варианту имени: помещением в святцы имя "Валентина" обязана образу Святой великомученицы Валентины Кесарийской (ее день также в феврале - вскоре).
К сему два выдающихся русских стихотворения. Что касается блоковского (из цикла "Страшный мир"), то в комментариях оно не нуждается (нехай блоковеды скажут, к кому оно обращено и были ли у великого поэта основания для некоторой интимности в разговоре с данной героиней его лирики. Но какое это имеет значение перед чудом самих стихов, их неподдельного космизма!) Однако любовь вдруг воспламеняется и в самой убогой бытовой обстановке. Смеляков не мог не понимать, что выражение "символ любви" ("эмблема любви"!) - мещанский и люмпен-пролетарский штамп, выживший и в переменившейся действительности, в быту совслужащих. И все же, идейный и вдохновенный плебей, с каким-то наслаждением произнес эти слова. Головокружение страсти,всё усиливающееся,сбивающее с ног, одолевает и мелкое и бытовое.Любовь и поэзия выше касты. В мире, который остаётся "страшным" (в сущности, и без кавычек).
Александр БЛОК
***
Чёрный ворон в сумраке снежном,
Чёрный бархат на смуглых плечах.
Томный голос пением нежным
Мне поёт о южных ночах.
В лёгком сердце — страсть и беспечность,
Словно с моря мне подан знак.
Над бездонным провалом в вечность,
Задыхаясь, летит рысак.
Снежный ветер, твоё дыханье,
Опьянённые губы мои…
Валентина, звезда, мечтанье!
Как поют твои соловьи…
Страшный мир! Он для сердца тесен!
И нём — твоих поцелуев бред,
Тёмный мо́рок цыганских песен,
Торопливый полёт комет!
Ярослав СМЕЛЯКОВ
Валентиной
Климовичи дочку назвали.
Это имя мне дорого -
символ любви.
Валентина Аркадьевна.
Валенька.
Валя.
Как поют,
как сияют
твои соловьи!
Три весны
прошумели над нами,
как птицы,
три зимы
намели-накрутили снегов.
Не забыта она
и не может забыться:
все мне видится,
помнится,
слышится,
снится,
все зовет,
все ведет,
все тоскует - любовь.
Если б эту тоску
я отдал океану -
он бы волны катал,
глубиною гудел,
он стонал бы и мучился
как окаянный,
а к утру,
что усталый старик,
поседел.
Если б с лесом,
шумящим в полдневном веселье,
я бы смог поделиться
печалью своей -
корни б сжались, как пальцы,
стволы заскрипели,
и осыпались
черные листья с ветвей.
Если б звонкую силу,
что даже поныне
мне любовь
вдохновенно и щедро дает,
я занес бы
в бесплодную сушу пустыни
или вынес
на мертвенный царственный лед
расцвели бы деревья,
светясь на просторе,
и во имя моей,
Валентина,
любви
рокотало бы
теплое синее море,
пели в рощах вечерних
одни соловьи.
Как ты можешь теперь
оставаться спокойной,
между делом смеяться,
притворно зевать
и в ответ
на мучительный выкрик,
достойно
опуская большие ресницы,
скучать?
Как ты можешь казаться
чужой,
равнодушной?
Неужели
забавою было твоей
все, что жгло мое сердце,
коверкало душу,
все, что стало
счастливою мукой моей?
Как-никак -
а тебя развенчать не посмею.
Что ни что -
а тебя позабыть не смогу.
Я себя не жалел,
а тебя пожалею.
Я себя не сберег,
а тебя сберегу.
