"Великие вехи забываем!" - в романе "Двенадцать стульев" сокрушался советский профсоюзный работник, которому предстояло за один день встретиться с тремя побирающимися "сыновьями" лейтенанта ШМИДТА. Между тем имя легендарного отставного лейтенанта, подавшего с капитанского мостика сигнал "Командую флотом! Шмидт" и название крейсера "ОЧАКОВ" в том или ином освещении, но навсегда остались в отечественной истории. 24 ноября прошла 114-я годовщина начала Севастопольского восстания на флоте. Примечательно, что возмущение против режима началось на флоте, где всегда особенно высоко было чувство чести.
Конечно, в связи с нынешним тотальным наступлением на всю историю русского освободительного движения, уже и Радищев и декабристы люто проклинаются выплывшим из небытия столбовым, а также и свежеиспеченным соединенным дворянством. История в очередной раз перелицовывается. Выплывают факты, компрометирующие Шмидта в его частной жизни (ну, допустим, хотя бы отчасти подлинные). Прискорбные итоги революционных потрясений побуждают презреть причины и осудить самые истоки.В благородном свете видится царь. Между прочим, лично я далеко не принадлежу к поклонникам покойного государя, из гипсового бюста которого, по мнению одной нынешней, весьма миловидной государственной деятельницы, источается благовонное миро. Говорят сами за себя результаты правления последнего монарха (всё же следствие методов правления и весьма непродуманных решений - хоть Господь и посылал ему премудрых советчиков, но они столь безучастно выслушивались). Но и в самом деле по совести необходимо признать, что в случае со Шмидтом Николай вёл себя благородно. Ему сообщили, что бунтовщик держится возмутительно гордо и надобно его сломить, подвергнув ночному допросу. Резолюция царская была такова: "Мы не в державе турецкой!" Тут неизбежное напрашивается сравнение с послереволюционной, советской практикой следствия.
Но дело в том, в истории бывают иногда такие поступки, которые в одно мгновение выжигают все мелкое и ничтожное из биографии того, кто такой дерзновенный поступок совершил. Это надо же было - по призыву матросов возглавить восставший экипаж почти безоружного судна, принять на себя всю ответственность, депешей потребовать созыва Учредительного собрания (долго гражданам пришлось ждать-пождать!). Пойти на смерть... Вот и биография! Тут отчего-то вспоминается записка Горького Тынянову о Грибоедове по поводу вышедшего романа "Смерть Вазир-Мухтара": "Наверное, он таким был. Во всяком случае, теперь таким будет".
Понятно, почему этот образ русского героического интеллигента (не рохли, не мямли, а человека отваги и действия) прельстил Пастернака... Ахматовой не нравились революционные пастернаковские поэмы (обе посвященные, заметим, всё-таки лишь первой революции, а не последующей). Не думаю, что тут было сильное расхождение в политических взглядах - Ахматова гордилась причастностью своей матери к народовольчеству. А вот Цветаева по просьбе Пастернака встретилась в Париже с подлинным сыном Шмидта и была очарована этим милым "белоэмигрантом"... Так или иначе, пятистопный анапест поэмы "Девятьсот пятый год" бессмертен в диапазоне русской просодии. Долговечны и переменчивые ритмы "Лейтенанта Шмидта". Особенно поразительна небольшая глава, посвященная сцене суда над восставшими. Насыщенная великой прозой и преисполненная судорожной стиховой мощи.
Её ведь (наряду, конечно, с "Высокой болезнью" и "Девятьсот пятым годом") нельзя было не включить в антологию русской поэмы.
***
Скамьи, шашки, выпушка охраны,
Обмороки, крики, схватки спазм.
Чтенье, чтенье, чтенье, несмотря на
Головокруженье, несмотря
На пары нашатыря и пряный,
Пьяный запах слёз и валерьяны,
Чтение без пенья тропаря,
Рама, и жандармы-ветераны,
Шаровары и кушак царя,
И под люстрой зайчик восьмигранный.
Чтенье, несмотря на то, что рано
Или поздно, сами, будет день,
Сядут там же за грехи тирана
В грязных клочьях поседелых пасм.
Будет так же ветрен день весенний,
Будет страшно стать живой мишенью,
Будут высшие соображенья
И капели вешней дребедень.
Будут схватки астмы. Будет чтенье,
Чтенье, чтенье без конца и пауз.
Вёрсты обвинительного акта,
Шапку в зубы, только не рыдать!
Недра шахт вдоль Нерчинского тракта.
Каторга, какая благодать!
Только что и думать о соблазне.
Шапку в зубы - да минуй озноб!
Мысль о казни - топи непролазней:
С лавки съедешь, с головой увязнешь,
Двинешься, чтоб вырваться, и - хлоп.
Тормошат, повёртывают навзничь,
Отливают, волокут, как сноп.
В перерывах - таска на гауптвахту
Плотной кучей, в полузабытьи.
Ружья, лужи, вязкий шаг без такта,
Пики, гики, крики: осади!
Утки - крякать, курицы - кудахтать,
Свист нагаек, взбрызги колеи.
Это небо, пахнущее как-то
Так, как будто день, как масло, спахтан!
Эти лица, и в толпе - свои!
Эти бабы, плачущие в плахтах!
Пики, гики, крики: осади!
