Сразу повинюсь: я грубо и цинично впал в антинаучную буржуазную ересь. Мало того, что я некогда позволил себе ознакомиться с трудами запрещенного партией и правительством реакционного итальянского психиатра Чезаре Ломброзо, так я - редиска этакая - еще о нем и вспомнил. И когда?! Во время последней избирательной кампании, которой в этом году российскими властями был придан статус святого таинства.
Дело было так… Включил я телевизор с намерением посмотреть «Animal planet», но по неосторожности попал на какое-то ток-шоу, в коем крупным планом показывали людей, категорически требовавших от телезрителей избрать их то ли в госдуму то ли в еще какой начальственный орган. Я хотел было немедленно избавиться от кошмара. Но что-то меня зацепило. Я вгляделся в экран. Нет, производимые этими людьми звуки сознания моего не тревожили. Через минуту я понял: мне показались знакомыми лица… Где-то я их видел… Пусть не эти самые лица, но весьма похожие. Еще через минуту я испугался. Потому как вспомнил фотографии, помещенные в знаменитой книге профессора Ломброзо «Человек преступный». Тут же отыскал ее древнее издание (подарок заграничного друга). Открыл на иллюстрациях. Точно! Во всяком случае профессор для подтверждения своей теории вполне мог использовать изображения увиденных мною по телевизору субъектов.
Если кто запамятовал, дитя позапрошлого века Ломброзо утверждал, что преступность есть врожденное свойство некоторой части человеческих существ. Если оно у тебя есть, деваться некуда - рано или поздно пойдешь убивать, грабить и воровать. Иного, как говорится, не дано. Ломброзо, малость хлебнувший тюрьмы, выявил - как ему показалось - неоспоримую связь между внешним обликом человека и его криминальными способностями. Он принялся изучать надбровные дуги, ширину лба, форму ушей, разрез глаз и прочие антропометрические подробности. На некоторое время профессор сделался весьма популярным. Но довольно быстро мировая наука отмахнулась от наивного энтузиаста.
Однако мировая наука - одно, а наша с вами жизнь нечто совсем иное. Ломброзо нет-нет, а подмигнет нам. Пусть его учение, мягко говоря, сомнительно, но всмотрелся я снова в телевизор, в котором продолжалось ток-шоу… И вот вам – всё ломброзианство в полном, так сказать, ассортименте. Все (!) стяжатели власти по своему экстерьеру безоговорочно относились к открытому профессором типу «homo criminalis» и в соответствии с его постулатами четко делились на пока что потенциальных убийц, воров, насильников и мошенников. Старик был бы доволен. Хорошо еще, что с кандидатами в убийцы и насильники в телестудии наблюдалась серьезная напряженка. Зато мошенники и воры оказались в заметном и обнадеживающем большинстве.
Позже я прошелся по улице одного подмосковного городка и полюбовался на портреты местных вождей – и тех, что отстаивали свое место у кормушки, и тех, кто к этой кормушке рвался. Наваждение повторилось. И ведь над портретами явно колдовали всяческие дизайнеры, где-то подкрашивали, где-то убирали морщины и прыщи, искали наиболее выгодный ракурс, добавляли патриотический блеск в глаза… Ничего не помогло! Ломброзо и этих с вожделением присовокупил бы к своему паноптикуму.
Ну а что я, собственно, хотел? В России давно построено криминальное государство – и никакое это не откровение. При Ленине и Сталине оно было государством-убийцей. Потом до сменивших их руководителей дошло, что этак можно вообще остаться без народа. И постепенно головорезов сменили воры и барыги. Власть сделалась товаром, который можно выгодно продать, субстанцией, из которой можно высосать невиданное благополучие, отмычкой, посредством которой можно легко вскрыть чужие закрома. Само собой – властью на Руси торговали извечно. Воровали знатно и повсеместно. Но такой абсолютной криминальной похабщины, такой тотальной воровской клоунады у нас не было. Потому и людишки лезут в начальственные кресла соответствующие. Чтобы, значит, ни малейшего проблеска совести.
С другой стороны, где их взять-то – с совестью? В России с каждым годом становится все меньше и меньше людей, которых принято называть порядочными. Можно сказать, качество человека в стране с той поры, когда в ней жили Толстой и Чехов, Блок и Рахманинов, стало никудышним, омерзительным. Только и остается, что вспоминать предсказания Дмитрия Сергеевича Мережковского о грядущем хаме. Но философ не мог предвидеть рукотворные катаклизмы, что обрушились на Россию в двадцатом веке. Первая мировая война, Гражданская война, Поволжский голод, уничтожение крестьянства в жерновах коллективизации, еще один гладомор, репрессии тридцатых годов, Гулаг, Вторая мировая война, новые репрессии, послевоенный голод… Десятки миллионов жертв. И гибли в русской геенне именно те самые порядочные люди - лучшие люди. Гибли мальчишки-рыцари, добровольно пойдя на корм немецким пушкам и танкам. Гибли самые работящие, толковые землепашцы. Гибли ученые, на место которых валом валили мародеры от науки. Гибли поэты, художники, артисты, философы. Волны эмиграции вымывали из России носителей подлинной отечественной культуры, интеллект нации (и продолжают вымывать). Оставались жить трусы и приспособленцы, которых загородили ушедшие на фронт мальчишки, остались мордовороты из загрядотрядов, штабисты, утыкавшие себя орденами до самой задницы, остались лодыри и пьяницы, остались воинствующие бездарности, остались работники карающих органов, охранники лагерей, конвоиры и расстрельные команды, остались вдохновенные стукачи. И они дали обильное и чрезвычайно жизнеспособное, паучье потомство, среди которого не так-то просто заметить, узнать сохранившихся порядочных людей.
Вот эти потомки и рычали на меня из телевизора, смотрели сквозь радужные переливы агитационных плакатов. Опять наступило их время – и не сегодня наступило, не вчера. Принялся сам себя успокаивать. Дескать, деды их и папаши были куда круче, с цепи рвались, любому могли по-бульдожьи вцепиться в глотку, при случае и своих не щадили… Нынешние-то все больше крысятничают, к стенке не ставят, убежденности в них не хватает. Опять же привыкли расслабляться: кто в ночных клубах и банях, кто в Альпах, кто на Ривьере, а кто и на прикупленном островке среди лазурного океана на фоне собственной громадной яхты и личного аэроплана.
Да вот подбросили мне к дверям агитационный плакатик – на плотной, дорогой бумаге. И смотрел на меня с этого плакатика не человек даже, а, как говаривал Ленин, матерый человечище. Последний раз на меня этаким макаром взирала тридцать лет назад милицейская следовательша из Новгорода, перед которой я предстал по журналистской надобности. Ей давно надо было сидеть на пенсии, но она исступленно не желала покидать передней край борьбы с преступностью. Она хотела разоблачать, писать безграмотные обвинительные заключения и сажать, сажать, сажать. Коллеги проходили мимо нее, что называется, на цырлах и разговаривали при ней приглушенными голосами. У нее была короткая прическа, серое лицо, серые глаза. Потертая кофта смахивала на френч. Ее антисемитизм был чистейшей воды. Она им питалась. Он поддерживал в ней жизнь, он был смыслом ее существования, ее физиологией. А звалась она Искрой (отчества не помню).
Так вот: человечище с агитационной бумажки был ее клоном мужеского пола. Тот же взгляд, те же глаза, а в них что-то удавье. Он не мог улыбаться. И не дай Бог увидеть его улыбку… Единовременное наступление всех известных науке глобальных катастроф показалось бы нам куда меньшей бедой. Во всяком случае новгородская следовательша и этот политик-неофит, выпестованный в гнезде орла нашего Владимира Вольфовича Жириновского, были одной породы, которая вроде как должна была вымереть, но, как оказалось, не вымерла. И он, удав этот, хотел стать депутатом, хотел власти. И намеревался спасти Россию путем мобилизационной экономики. Я сообразил: за этим мудреным термином скрывался все тот же Гулаг – этапы, зоны, бараки, рабский труд. Так что дяденьки, черты которых заставили меня вспомнить Ломброзо, на фоне этого кадавра превратились в милых шалунишек. Они были всего лишь цветочками… О ягодках ближе к ночи лучше не думать.
