Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось …
Осип Мандельштам
Суд идёт, Страшный. Подсудимого Гарика судят за его земные грешки.
- Ну моржа, разница между тем, что он им обещал и что скажет заказчику – трёшка, а между тем, что он думал, сколько им заплатит, и что ему даст заказчик – штука, – объясняет трансвестит положение Гарика.
- Моржа, да? Какого моржа? – не выдерживает мент в образе Бога-судьи.
- Слушайте, кто мента Богом назначил? – взывает Гарик.
- А вам что не нравится? Это – в духе времени! – возмущается обвинитель.
Весь спектакль «Квартета И» «Быстрее, чем кролики» в духе времени. В духе времени мент, изображающий движения «фэншуя» (видимо, одному Богу известно, как это можно сделать); трансвестит Жюли, щеголяющий в вечернем платье с боа цыплячьего цвета; Евангелие, иллюстрированное фотографиями Ван Дама; да «жидовские штучки» в виде вечного еврейского вопроса – кто что кому сказал и что получил и заплатил на самом деле.
- А сколько я вам заплатил?
- А ты не помнишь?
- Ну 6-5 … какая разница?
- Штука разница!!!
На первый взгляд в спектакле совсем ничего непонятно. С героями явно что-то не то, и находятся они явно где-то не там. Да и вообще, компания достаточно неожиданная – два сценариста, Лёша и Слава (Леонид Барац и Ростислав Хаит), продюсер Гарик (Игорь Золотовицкий), тот самый «транс» Жюли, или как его тут называют «парень-девка» (Александр Демидов), гаишник (хоть и ГИБДДешник) Виталий Семёнович (Камиль Ларин), сомнительной репутации Лена (взаимозаменяемые Нонна Гришаева/Елена Подкаминская), американского посола еврей Эдик (Артем Смола) да некий персонаж под кодовым названием «Некто» (Григорий Данцигер) - что-то между Иисусом Христом, кроликом и наркодилером.
Просыпаясь в одной чёрной двуспальной постели, Лёша и Слава начинают обсуждать, что делает повар, что – пилот, и кто «шьёт ребятам трусы», и сходятся на том, что ничего не помнят и, как ни стараются, выудить из памяти – почему, как, зачем и когда попали сюда – не могут. Ситуацию не проясняют, а только путают их странные одежды – смирительные рубашки и большие домашние тапочки-зверюшки. Значительно усугубляет дело то, что под их спальным одром лежат венки с надписью «безвременно ушедшим ребятам от Жанны».
- Если бы я легко поддавался панике, я сейчас легко бы ей поддался.
С появлением Гарика, который всё время ищет свой портфель, приговаривая «чёртик, чёртик, поиграй и отдай, сука чёртик, положи на место, дяде очень важно», туман беспамятства не рассеивается. Более того, становится очевидным, что это совсем не его дом, а незнакомое место, где нет ни окон, ни дверей, вместо туалета – финиковая пальма, зеркала завешаны чёрными тряпками, и, вообще, посреди соседней гостиной стоит чёрный гроб. Странненькая квартирка, как вполне мог бы сказать булгаковский Шариков.
Друг за другом начинают появляться остальные персонажи, доводя друг друга до жуткого страха и молитв.
- Отче наш, прости, что всё так хреново получилось! Господи, дай Бог тебе здоровья! И Тебе, и Сыну, и Святому духу, и Аминю, и всем, кто там вокруг тебя!
Сначала вбегает чувствительный транс. Через некоторое время – вываливается мент, прибегает еврей Эдик, и из гроба без особого вызова вылезает очень живенькая девочка Лена. Все напуганы друг другом, местом и всякими загробными штучками-дрючками. И хоть версии попадания сюда у всех немного разные, но упираются в одно – они умерли.
- Что получается, что мы умерли?
- Да перестань ты! Хотя по ощущениям …
- А ты что, знаешь, как, когда умерли?
- Я знаю как, когда не умерли. Сейчас не так.
То, что они умерли, становится понятным достаточно быстро, но заботит их мало. Ведь, как говорит транс, «всё в жизни надо попробовать». Лёша и Слава продолжают выяснять с Гариком извечный вопрос о финансах, мент то и дело лезет с обыском и стреляет с закрытыми глазами, Жюли уплетает солёные огурцы, а Лена охмуряет Эдика с твердо-заботливым намерением уехать с ним – в этой ли жизни, в той ли - в Америку. И даже на Страшном суде продолжаются земные перепалки.
- Так вы признаёте, что прелюбодействовали?
- Действовал, прелюбо-дорого было посмотреть как я действовал …
Вся эта кутерьма – вылазки из гроба, выяснение суммы, которую на самом деле получил Гарик, Страшный суд, поминки по самим себе с произнесением речей в пафосный микрофон – чередуется с видеовставками совершенно разного содержания. То два нациста, Лёша и Слава, вместе с Буратино, нюхнули героин под звуки автоматных очередей и разрывающихся гранат по сюжету несуществующей повести Алексея Толстого «Буратино в тылу врага». То даётся реклама культового сериала «Месть Гамлета, или кровавая резня под Копенгагеном». То, словно титры в конце фильма, на экране пробегают по нарастающей названия фобий, как, например, ксенофобия – навязчивый страх перед иностранцами, аморенекроксенофобия - боязнь влюбиться в мёртвого иностранца, аморемобилеквадронекроурертроксенофобия - боязнь влюбиться в четырёх движущихся мёртвых иностранцев, справляющих малую нужду. И вся эта череда и, вроде бы, большая несуразица прекрасно стыкуется друг с другом или, наоборот, не стыкуется вовсе. Да это и неважно. И об этом и не задумываешься, потому что смешно – но без пошлости, умно – но без надуманности, глубоко – но в этом не вязнешь. Логично в своей внешней нелогичности – что определяет до мелочей продуманный сценарий. И естественно в той нагроможденной неестественности – о чем говорит отличная актерская игра. К тому же после спектакля выносишь с собой бонусом массу цитат и разнобой интонаций:
- Так хорошо плохо мне ещё не было никогда!
Последняя вставка – текст с объяснением понятия «эпилог» в драматургии, который бывает в двух вариантах: это или резюме к сказанному, или на осколки разбивающая только что увиденную театральную действительность совсем неожиданная развязка. Так и выходит. Только без или-или. В спектакле два конца. Первый, более ли менее логичный и легко всё объясняющий. К концу поминок приходит большой Кролик, он же Некто, и зачитывает конец 5-й главы Евангелия от Иоанна о суде Божьем.
- А почему за всеми старуха с косой, а за нами кролик с детского утренника?
Закончив декламировать, он стягивает с себя ушастую голову. И выясняется, что это наркодилер, читавший приклеенный в туалете листок. А накануне вся компашка просто поела таблеточек. И то, что они ничего не помнят – это типичный эффект от циклометазола. А отсутствие окон и дверей – это просто синдром отсутствия окон и дверей.
Но что в спектакле хорошо, так это совершенная непредсказуемость дальнейшего. И за первым эпилогом следует второй, уже гораздо более глубокий и сложно поддающийся однозначной трактовке. И чтобы осмыслить – о чем всё это – потребуется гораздо больше времени, чем те 2 часа 15 минут, которые занял спектакль. И что бы кто бы ни говорил по этому поводу, какой бы смысл ни вкладывал и какой бы готовый ответ ни давал, возможно, всё это будет не полным, и после всего несуразно-смешного и легкого, но одновременно многожанрового и многослойного, еще долго можно будет, словно идти по следу, серьезно думать и философски рассуждать.
Развязка с таблетками всё хорошо объяснила, и герои начинают собираться по домам. Но тут до Гарика доходит, что он никогда ни при каких условиях не принимает наркотики. И сразу же Некто сообщает Гарику, что в момент вот этого самого озарения, в эту секунду он умер, и происходившее – это жизнь, промелькнувшая в миг перед глазами его смерти. И, на самом деле, все в это время, хотя им сейчас и трудно в это поверить, занимаются своими делами – кто отдыхает в Египте, кто отвозит сценарий, а кто, вообще, служит собирательным образом, как, например, видавшая виды и всё-таки оставшаяся провинциальной простушкой Лена.
И вся эта, промелькнувшая в одну секунду неразбериха, как доказательство никчемности человеческого существования, не то мёртвая явь, не то живой сон – тоже своего рода собирательный образ. Образ жизни, где всё быстро начинается, быстро случается, быстро сменяется, быстро заканчивается. А потом, как ни в чем ни бывало, начинается снова. И снова так же быстро кончается…
Просто люди существуют очень быстро. Быстрее, чем кролики.
