Конец этики? О трёхсерийном телефильме «Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко»

Опубликовано: 16 ноября 2013 г.
Рубрики:

Трёхсерийный телефильм «Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко». Режиссёр Анна Нельсон. Первый канал.

 

volkov-evtushenko.jpg

Соломон Волков и Евгений Евтушенко
Соломон Волков и Евгений Евтушенко в фильме  «Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко». Первый канал.
Соломон Волков и Евгений Евтушенко в фильме «Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко». Первый канал.
Фильм начинается с закадрового монолога Соломона Волкова. Он получил письмо от Евгения Евтушенко, «с которым знаком уже почти сорок лет»:

«Дорогой Соломон, у меня есть к тебе предложение. Я готов к разговору. Если тебя это заинтересует, наш разговор станет единственным большим интервью, подытоживающим все эти 80 лет жизни поэта, которого при жизни называют великим в разных странах. А правда это или неправда — надо ещё в этом разобраться. Вот и разберись, если, конечно, тебе это интересно. Честно говорю, что я сейчас не дал бы такого интервью ни одному человеку в мире кроме тебя.

Твой друг Евтушенко».

В кадре Соломон Волков с чемоданом направляется в аэропорт. За кадром он объясняет, что многие годы думал о беседе с Евтушенко, «чьим стихам жадно внимали ревущие стадионы от Москвы до Сантьяго». И хотя фильм только начинается, мы понимаем, что на вопрос Евтушенко: — «Великий я поэт или нет?» ответ будет дан положительный: «Да, великий!» — иначе для чего же было собирать чемодан и ехать в такую даль.

Фильм называется «Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко», и те, кто не смотрел его, могут решить, что это авторская картина, что, побывав у Евтушенко в городе Талса, штат Оклахома, Волков организовал — отобрал и смонтировал — полученный материал, и вот перед нами три серии диалогов.

На самом же деле сценарист и режиссёр фильма Анна Нельсон. Евтушенко и Волков, судя по всему, не такие уж закадычные друзья — они просто знакомые, которые видятся редко и обращаются друг к другу на «вы». Практически никаких диалогов в фильме нет, а есть монологи Евтушенко, который рассказывает истории, читает стихи и даже поёт, а Соломон Волков время от времени подаёт реплики и вовсе не ведёт интервью, а присутствует при выступлении Евтушенко.

Evtushenko w.jpg

Евгений Евтушенко. Фото Михаила Лемхина
Евгений Евтушенко. Фото Михаила Лемхина
Евгений Евтушенко. Фото Михаила Лемхина
О чём же рассказывает Евтушенко? О своих жёнах и любовницах. О том, как КГБ подрядило какую-то литовскую манекенщицу забраться в постель к Евтушенко на предмет сбора информации и положительного влияния на поэта. А подрядив, требовало у неё отчёта и посылало ей шифрованные послания, типа: мы очень вами довольны, продолжайте поднимать ему настроение. Настроение необходимо было исправлять, поскольку Евтушенко так был расстроен советским вторжением в Чехословакию, что подумывал о самоубийстве. (Реплика Волкова: — А как собирались действовать: повеситься, таблетки принять, вены вскрыть?)

О чём ещё рассказывает поэт?

О том, что Марлен Дитрих, явившись в гости к Евтушенко по собственной инициативе разделась до гола и забралась на стол. Для чего? Видимо, чтобы сделать поэту приятное.

О том, что Роберт Кеннеди однажды, провожая Евтушенко до сортира, вдруг завёл его в душ и, пустив воду, сообщил, будто Синявского и Даниэля выдали американские спецслужбы. А это, разъясняет закадровый голос, каким-то хитрым образом разрушило планы «железного Шурика» Шелепина и его компании по устранению Брежнева. Разобраться в этом довольно трудно, но, по словам поэта, дело было вот как. Из ванной комнаты Роберта Кеннеди Евтушенко отправляется прямо в ООН к советскому представителю товарищу Федоренко и с его помощью отсылает в Москву шифрованную телеграмму: так мол и так, не бойтесь КГБ, не думайте, что оно всесильно, это не КГБ заловило Синявского с Даниэлем. Узнав об этом, КГБ прямо в Нью-Йорке начинает запугивать поэта, и если бы не Федоренко неизвестно выбрался бы Евгений Александрович живым из этой передряги. В результате КГБ посрамлено, там новое начальство, Брежнев спасён, и когда Евтушенко возвращается в Москву, в его честь закатывают банкет. И не просто банкет — а Банкет. Банкет на 500 персон. (Как тут не вспомнить Ивана Александровича Хлестакова: «На столе арбуз — в семьсот рублей арбуз»).

В другой раз тот же Роберт Кеннеди поделился с Евтушенко, что хочет стать президентом исключительно для того, чтобы найти убийц своего брата. Вероятно, Роберт Кеннеди рассказал об этом ещё кому-нибудь кроме меня, говорит поэт, потому его и убрали. (Палестинец Сирхан Сирхан, который заявил, что убил Кеннеди за то, что тот поддерживает Израиль, вообще в фильме не упоминается).

Чего только не случалось с поэтом! То он лично успокаивает Фиделя Кастро, впавшего в истерику после того, как Хрущёв, не посоветовавшись с ним, решил забрать свои ракеты с Кубы. То на его глазах вьетнамская девушка пристреливает советского военного советника, который уселся за зенитную установку, что было нарушением правил — ведь наши советники не воевали во Вьетнаме!

То будучи в гостях, Евтушенко «случайно узнаёт» о готовящемся аресте Солженицына. Евгений Александрович выходит на улицу, забегает в первый попавшийся телефон-автомат и звонит аж самому Андропову. «Если, — говорит он, — Солженицына арестуют, я умру на баррикадах».

Воистину: поэт в России больше чем поэт!

Да и с самых первых дней своей карьеры, едва принятый в Союз писателей, ещё до «ревущих стадионов», Евтушенко ведёт себя настолько свободно, никого не боясь, что все вокруг думают — за ним значит кто-то стоит. Кто это мог бы быть? Только лично сам Сталин.

Brodsky w.jpg

Иосиф Бродский. Фото Михаила Лемхина
Иосиф Бродский. Фото Михаила Лемхина
Иосиф Бродский. Фото Михаила Лемхина
Приключениям поэта отданы две серии фильма. Третья целиком посвящена одной теме — взаимоотношениям Евтушенко с Иосифом Бродским. Тут становится понятным и выбор интервьюера: Соломон Волков — автор известной книги разговоров с Бродским.

«Отношения с Бродским стали без преувеличения главной драмой жизни Евтушенко, — комментирует за кадром Соломон Волков. — Судьба так распорядилась, что я оказался единственным собеседником обоих. И теперь, как некий медиум, я могу попытаться восстановить ход событий этой болезненной истории, не склоняясь ни на чью сторону».

Очень возможно, что Соломон Волков действительно не собирался склоняться на чью-то сторону. Но хотя его имя вынесено в название трёхсерийного рассказа, у этих серий есть режиссёр, который организовывает повествование, расставляет акценты, и, в итоге, именно режиссёр подводит зрителей к определённым выводам.

О выводах мы поговорим позже, а сначала об истории. О «болезненной истории», как она рассказана в книге Волкова и в фильме Анны Нельсон.

Утром 10 мая 1972 года Бродскому позвонили из ОВИРа. Ему предложено было заполнять анкеты на выезд. «А если я откажусь эти анкеты заполнять?» «Тогда, Бродский, — сказали ему, — у вас в чрезвычайно обозримом будущем наступит весьма горячее время».

Отъезд назначили на 4 июня. Бродский разобрался с бумагами в Ленинграде и отправился в Москву получать визу. И в Москве знакомый ему сообщил, что с ним хочет встретиться Евтушенко.

В конце апреля, — рассказал Евтушенко Бродскому, — когда я возвращался из Америки, у меня на таможне арестовали багаж. Я позвонил «своему другу, которого я знаю давно, ещё с Хельсинкского фестиваля молодёжи» и отправился к нему в КГБ, чтобы этот багаж вызволить. (Имя друга Евтушенко назвать отказался, и Бродский решил, что Евтушенко беседовал с самим Андроповым).

Друг обещает — багаж будет освобождён. «И тут, находясь у него в кабинете, я подумал, что раз уж я здесь разговариваю с ним о своих делах, то почему бы мне не поговорить о делах других людей?»

«Как вы обращаетесь с поэтами, — сказал Евтушенко своему другу, — вот например Бродский».

А что Бродский? Принято решение о его выезде в Израиль.

«Коли уж вы приняли такое решение, — сказал Евтушенко, — /.../ я прошу вас — постарайтесь избавить Бродского от бюрократической волокиты и всяких препятствий, сопряженных с выездом».

Так всё это запомнил Бродский и много лет назад рассказал Соломону Волкову. Сегодня, глядя в камеру, Евтушенко подтверждает смысловую канву этого рассказа.

Не согласен он только с выводом, который сделал Бродский.

Я понимаю, — сказал Бродский Волкову, — «что когда Евтушенко вернулся из поездки по Штатам, то его вызвали в КГБ в качестве референта по моему вопросу. И он изложил им свои соображения. И я от всей души надеюсь, что моя высылка произошла не по его инициативе. Надеюсь, что это не ему пришло в голову. Потому что в качестве консультанта — он, конечно, там был».

А дальше произошло следующее. В Нью-Йорке Бродский рассказал эту историю — вместе со своим выводом — приятелю Евтушенко Берту Тодду, декану славянского факультета Квинс-колледжа. Тодд, естественно, сообщил Евтушенко, и появившись в очередной раз в Америке, Евгений Александрович захотел объясниться с Бродским. В результате Бродский ему сказал: хочешь, чтобы я объявил твоим корешам, будто я тебя неправильно понял? Пожалуйста, я это сделаю. Бродский с Евтушенко отправляются в китайский ресторан, где их ждал Берт Тодд и ещё какие-то евтушенковские приятели. И в этом ресторане, постучав вилкой по стакану, чтобы привлечь внимание, Бродский объявляет: «Вполне возможно, что произошло недоразумение. Что я тогда в Москве Женю неправильно понял».

Но и это ещё не конец. В телефильме «Диалоги с Евгением Евтушенко» поэт рассказывает, что годы спустя на похоронах Берта Тодда литератор Владимир Соловьёв с ехидной улыбочкой передал ему копию письма, отправленного Бродским президенту Нью-Йоркского Квинс-колледжа. Закадровый голос сообщает зрителям: «Автор этого письма — Бродский. Читать его сейчас, прямо скажем, просто неловко. В нём Бродский пытается убедить президента Квинс-колледжа не принимать на работу Евтушенко, мотивируя это тем, что Евтушенко — противник Америки».

Кому принадлежит закадровый голос? Надо думать Соломону Волкову. Но в кадре Волков, сидящий напротив Евтушенко, всё же не так однозначен. «Давайте, — говорит он своему собеседнику, — вспомним сейчас всю ситуацию с этим письмом, иначе разговор будет непонятным».

И тут выясняется, что письмо Бродского вовсе не о Евтушенко, а о переводчике Барри Рубине, профессоре Квинс-колледжа, которого собираются уволить по сокращению штатов. «Трудно представить больший гротеск. Вы готовы вышвырнуть человека, который свыше трех десятилетий изо всех сил старался внедрить в американцев лучшее понимание русской культуры, а берёте типа, который в течение того же периода систематически брызжет ядом в советской прессе». Бродский цитирует тут стихотворение Евтушенко «Свобода убивать», но мог было бы процитировать и поэму «Мама и нейтронная бомба», и немало других политически правильных стихов.

Евтушенко посвящено в письме всего 7 строчек.

«Какое счастье, что при жизни Бродского я не знал об этом письме, — говорит Евтушенко. — Потому что если бы я узнал об этом, я не знаю, чем бы это кончилось, я вам честно говорю. Я может быть его ударил бы — просто по лицу».

Евтушенко обижен, оскорблён, но всё же, главный вопрос — почему, почему так получилось?

Почему?

У Вознесенского есть такие стихи, — говорит Соломон Волков, — это не о вас ли с Бродским?

 

Почему два великих поэта,

проповедники вечной любви,

Не мигают, как два пистолета?

Рифмы дружат, а люди — увы...

 

Обратите внимание: слово произнесено — два великих.

Не знаю о нас ли, отвечает Евтушенко, и тоже цитирует стихи. Стихи Георгия Адамовича:

 

Всё — по случайности, всё — поневоле.

Как чудно жить. Как плохо мы живём.

 

Понятно, никто ни в чём не виноват. Всё происходило либо по случайности, либо поневоле.

Правда Владимир Соловьёв утверждает, что никакого письма он Евтушенко не передавал, а на следующий день после похорон Тодда прочёл поэту касающийся его абзац по телефону.

Впрочем, не думайте, что, сославшись на неточность, я подвергаю сомнению самый факт существования письма. Альберт Тодд умер в ноябре 2001 года, двенадцать лет прошло. Да и вообще, так ли это важно — целое письмо читал Евтушенко или один абзац. Я другое хочу сказать — перед нами не свидетельство под присягой, а устный рассказ. Некий художественный жанр, и так к нему и надо относиться. Не напирая на те или иные детали, а стараясь понять сверхзадачу рассказчика.

Открывая книгу «Разговоры с Иосифом Бродским», мы знаем, что у этой книги есть автор, который организует материал в соответствии со своими идеями и представлениями. И мы верим этому автору. Но авторитет Соломона Волкова не может гарантировать достоверности того, что рассказано в фильме «Диалоги с Евгением Евтушенко» — у фильма свой автор, который строит его в соответствии со своими задачами. И если Соломон Волков пытается разобраться в отношениях Иосифа Бродского и Евтушенко «не склоняясь ни на чью сторону», то Анна Нельсон — склоняется, изо всех сил, стараясь представить Евтушенко если не жертвой паранойи Бродского, то уж точно жертвой обстоятельств.

Вот примеры. Дважды Евтушенко повторяет в фильме, что «Бродский был освобождён по моёму письму». Мы знаем о письме Жана-Поля Сартра, известно, что об освобождении Бродского из ссылки ходатайствовали итальянские коммунисты, но заявить, что Бродский был освобождён по просьбе Евтушенко, это по меньшей мере фантазия. И режиссёр не только могла, но и должна была как-то эти слова откомментировать.

Или ещё. В книге Волкова вслед за рассказом о беседе Евтушенко в кабинете большого человека из КГБ, идут такие слова Бродского: «Но вот чего я не понимаю — то есть понимаю, но по-человечески всё-таки не понимаю — это почему Евтушенко мне не дал знать обо всём тотчас? Поскольку знать то он мне мог дать обо всём уже в конце апреля. Но, видимо, его попросили мне об этом не говорить».

Разве это не доказательство более тесной связи Евтушенко с КГБ, нежели та, которую он сегодня рисует? Но режиссёр и не думает включать эти слова в фильм.

Или ещё одна история, которой заканчивается в книге Волкова глава «Высылка на Запад». После того, как в китайском ресторане Бродский объявил евтушенковским приятелям, что, возможно он Женю неправильно понял, у Волкова идёт следующий текст:

«Встаю, собираюсь уходить. Тут Евтух хватает меня за рукав:

 —Иосиф, я слышал, ты родителей пытаешься пригласить в гости?

— Да, представь себе. А откуда ты знаешь?

— Ну, это неважно, откуда я знаю... Я посмотрю, чем я смогу помочь...

— Буду тебе очень признателен».

В фильме Евтушенко подтверждает этот разговор и даже прибавляет: «И я это сделал. Его мама приходила ко мне, и я дал ей письмо в КГБ, которое она отправила, но ничего не получилось».

В книге Волкова, однако, история завершается иначе:

«Проходит год или полтора, и до меня из Москвы доходят разговоры, что Кома Иванов публично дал Евтуху в глаз. Потому что Евтух в Москве трепался о том, что в Нью-Йорке к нему в отель прибежал этот подонок Бродский и стал умолять помочь его родителям уехать в Штаты. Но он, Евтушенко, предателям Родины не помогает. Что-то в таком роде. За что и получил в глаз!»

Никогда не поверю, что Соломон Волков упустил случай напомнить — по крайней мере закадровым комментарием — об этой истории. Даже если это апокриф. Впрочем, вряд ли апокриф, ведь послесловие к первому русскому изданию книги Волкова написал именно Вячеслав Всеволодович Иванов, и он ничего не опровергал.

В фильме Евтушенко рассказывает — довольно пунктирно рассказывает, — как его вербовало КГБ. Комитетчик не просил его стучать на знакомых, задачи, судя по всему, ставились более абстрактные. Евтушенко отказался, сославшись на свою болтливость — мол, не удержусь, раззвоню.

Но — не раззвонил. И сохранил телефончик. И называл того самого вербовщика своим другом (правда до поры до времени не называя его имени). Ведь не эта же первая короткая встреча переросла в дружбу? Значит были и другие встречи поэта-трибуна и генерала, который был заместителем начальника, а потом и начальником 5-го управления КГБ (задачей которого была борьба с «антисоветчиной»). Генерала звали — точнее, зовут — он жив-здоров — Филипп Денисович Бобков.

«Евтушенко никогда не пренебрегал полезными контактами», — сообщает закадровый голос.

Был ли Евтушенко «консультантом» КГБ? Ну, разумеется, в его трудовой книжке не стояло такого штампа, и в платёжной ведомости Комитета не числилась фамилия Евтушенко.

Евтушенко просто встречался с другом. Иногда. И если он мог позвонить другу, то и друг мог позвонить ему. И встретиться. Для дружеского разговора.

Так уж получилось. По случайности или поневоле.

Заканчивается третья серия фильма. Вступает духовой оркестр. Родина Евтушенко — сибирская станция «Зима». Один из музыкантов объявляет: «Песня «Вальс о вальсе» на стихи Евтушенко». «Местный оркестрик трогательно дудит в честь своего поэта ржавой медью, — комментирует за кадром Соломон Волков. — Можем ли мы сказать, что Евтушенко поэт для народа, а Бродский для элиты? Да, разумеется, Нобелевская премия Бродского для многих весомый аргумент в его пользу. Да, философия Бродского многомернее, богаче, сложнее и вряд ли кто-нибудь будет с этим спорить. Но в любом уравнении есть две стороны, и я убеждён, что даже одна по-настоящему народная песня делает её автора великим поэтом».

Соломон Волков не зря ехал в Талсу, бригада Анны Нельсон не зря тратила деньги на путешествие в Америку. Вывод объявлен. Два великих поэта — один велик по своему, другой иначе, но тоже велик.

Но, очевидно, задача фильма этим не исчерпывается. Ведь он не только о двух поэтах, но и о времени. А время, внушает нам фильм, было такое... Сами знаете — какое.

Каждый в чём-то виноват. Ведь не со зла и не корысти ради (как говаривал один бессмертный персонаж) — всё по случайности, всё поневоле.

Каждый в чём-то виноват. И значит не виноват никто.

Думаю, ради такого вывода Анна Нельсон и снимала свой фильм.

Вывода, с которым Бродский вряд ли бы согласился.

«Конечно, времена меняются, и кто прошлое помянет, тому глаз вон. Но «конец истории», мистер Президент, не есть еще конец этики. Или я не прав?»

Это как-раз из того самого письма Бродского президенту Квинс-колледжа.

 

Портреты Иосифа Бродского и Евгения Евтушенко работы Михаила Лемхина