"Лучший поэт России" в Лондоне

Опубликовано: 16 октября 2001 г.
Рубрики:

Зовут "лучшего поэта" Евгений Рейн. В программке лондонского Пушкинского клуба так и значилось: "Russia's greatest living poet", mentor of Brodsky". Внутренние кавычки подразумевают цитату. Источник не указан, но очевиден: Рейна выдвигает тот же деятельный кружок, который в свое время поднял на щит Бродского. Заметим, что быть учителем (ментором) Бродского было в ту пору нехитро. Нобелевский лауреат начал писать поздно, в 18 лет. Рейн, родившийся в 1935, - шестью годами старше. Рассказывают, что когда молодой Рейн предложил молодому Бродскому отвести его к Ахматовой, тот спросил: "А кто такая Ахматова?"

Круг, выдвинувший Бродского и Рейна, - люди 1960-х, поверившие в антисталинскую оттепель. Они первыми оказались за границей, когда, вслед за крушением надежд, началась эмиграция, и в значительной степени способствовали присуждению другому "лучшему поэту", ныне покойному, нобелевской премии. Честный продукт сталинской эпохи, шестидесятники нуждались в вожде - великом, лучшем; нуждаются и теперь. Отсюда эта смешноватая попытка устраивать табель о рангах там, где для человека добросовестного она невозможна.

Между тем слово поэт, как мы знаем от Горация, - не обозначение профессии, а оценка качества. Плохой поэт - противоречие в терминах. Хорошие стихи, особенно по-русски, писать просто; быть поэтом - трудно. Да и на "лучших поэтов России" мы в Лондоне насмотрелись. По крайней мере трое приезжали сюда из Москвы с этим титулом: Геннадий Айги, Дмитрий Пригов и Ольга Седакова. Из них первые двое - вовсе не поэты, последняя - только-только поэт, с натяжкой (она, кстати, была тут провозглашена даже не лучшим поэтом России, а вообще лучшим из всех ныне живущих поэтов).

По счастью, Рейн - не из этой компании. Он - поэт. Лучшие из его стихов тяготеют к русской классической традиции. Их родство со стихами Бродского местами очень заметно, но это и понятно: оба - из одного котла. Скрытые цитаты (мощнейшее лирическое средство) часто отсылают у него к классикам: например, к Пастернаку и Арсению Тарковскому (а через него - к Мандельштаму). Рифма, когда она есть, отличается простотой и благородством (лишь очень изредка напоминая евтушенковские кривляния 1960-х).

Вон на платформе, под грохот товарняка 
жду электричку последнюю - будет наверняка.
Вон у ограды с первой стою женой, 
все остальные рядом стоят со мной. 
Ты, мой губастый, славянскую хмуришь бровь, 
смотришь с опаской на будущую любовь - 
Как хороша она в вязаном шлеме своем, - 
будет вам время, останетесь вы вдвоем... 

Такие стихи, при всей их видимой простоте, без душевных затрат и таланта - не написать.

В книге, продававшейся на выступлении, немало и верлибров, близких сердцу английских переводчиков Рейна, но для русского читателя менее значительных.

Индивидуальности резко очерченной, рельефной, при первом знакомстве у Рейна не видно. Это хороший знак: у тех, кто работает на совесть, нет потребности в самовыпячивании, а чтобы разглядеть индивидуальность действительную, нужно ведь и самому быть индивидуальностью. Критической мысли иногда требуются на такую работу годы; недаром современники проглядели Тютчева. (Еще один "лучший поэт", побывавший в Лондоне, Андрей Вознесенский, "живой гений 1960-х", броской индивидуальностью обладает, только вот о нем всё еще спорят, поэт ли он.)

Если сосредоточиться на несомненном, то на первый план у Рейна выдвигается подлинность. Его стихи не выдуманы, а прожиты. Мастерство в них хоть и не ошеломляющее, но надежное и тоже несомненное. Значит, они проживут еще лет пятьдесят - минимальный карантинный срок для сколько-то устоявшейся оценки в поэзии.

Книга Рейна, продававшаяся за десять фунтов, - еще одна билингва. На четных страницах - стихи по-русски, на нечетных - по-английски. Кому такая книга адресована, понять нельзя. Зачем она самому Рейну, тоже загадка. Кажется, уж сколько раз твердили миру, что живущих поэтов переводить не стоит: чепуха получается. (В английской части книги от Рейна - только имя, да и то с ошибкой: Rein вместо Rhein.) Но не вполне бескорыстный культурный обмен вокруг перевода стихов по-прежнему процветает, обедняя обе культуры и не давая ровным счетом ничего подлинным любителям поэзии, русской и английской.

Поэт оказался громкоголос и басовит. Стихи читал медленно, нараспев, затем давал слово переводчикам. Некоторые стихи комментировал, оговорившись, что вообще комментарии считает лишними. В Пушкинском клубе они лишними не были. Не все из 35-ти собравшихся пришли ради стихов.

В промежутке между первым и вторым отделением, на крыльце клуба, Рейн рассказал, как в 1997 году вместе с государственной (бывшей сталинской) премией получил и квартиру. Во время церемонии присуждения лауреат с женой оказались на сцене как раз между Лужковым и Ельциным. Жена пожаловалась начальству на плохие жилищные условия поэта, и дело было решено.