Летать на самолётах Маркони всё-таки немного побаивался. Не до судорог, конечно, не до полной потери самоконтроля, но, как бы это сказать, переживал. И приходилось перебарывать свой страх, потому что судно в Союз не заходило, а экипажи менялись в Германии: в Гамбурге или в Бремерхафене. Поэтому Маркони перед самым вылетом, уже в Пулково, принимал на грудь граммов двести водки, в самолёте сразу же засыпал и просыпался только перед посадкой, когда стюардессы просили пристегнуть ремни. Хотя в глубине души верил, даже не верил, а просто знал – всё будет в порядке и ничего плохого не случится. Фаталист был Маркони: верил в судьбу и в то, что если кому-то суждено быть повешенным, то он точно не утонет. На чём зиждилась эта вера, Маркони и сам не понимал, но был уверен, абсолютно уверен, что его ждёт какая-то другая судьба. Знать бы только, какая. А вот этого он знать не хотел и всё, о чём мысленно просил, обращаясь неизвестно к кому, сводилось лишь к одному: когда придёт время умирать – пожалуйста, побыстрее и понезаметнее.
Однажды, года три назад Маркони в одной компании познакомился с лётчиком военно-транспортной авиации. Они рядом сидели за столом и разговорились. Вот тут-то и выяснилось необъяснимое противоречие: лётчик совершенно не боялся летать, но панически боялся плавать. Выпили они с лётчиком тогда прилично, очень сильно зауважали друг друга, но к единому мнению так и не пришли.
– Да как же вы, моряки, не боитесь-то? – искренне восторгался мужеством моряков захмелевший лётчик. – Море, шторм, качка – ведь это ужас-то какой! И никуда не свалить!
– Да ладно тебе, – отбивался Маркони. – У нас, по крайней мере, шансы есть.
– Какие такие шансы? – не унимался лётчик.
– Ну, там шлюпки есть спасательные, гидрокостюмы, жилеты – то, сё. Да мало ли что? А вот у вас, у вас-то какие шансы – выжить, падая с высоты десять тысяч метров?
– Я тебе так скажу, – лётчик снисходительно посмотрел на Маркони. – Уж если оно взлетело, то обратно оно точно не упадёт.
Кажется, лётчик тоже был фаталистом…
«Только прилетели – сразу сели!» – так пел в своё время Высоцкий, и самолёт со сменным экипажем на борту благополучно совершил посадку в аэропорту города Гамбург. Быстренько прошли таможню, погрузились в автобус и поехали в Бремерхафен, принимать судно. На всё про всё отводилось четыре часа: что-либо исправить или починить времени уже нет – прими всё как есть и иди докладывать капитану, что заведование своё принял и замечаний нет.
Валентин с Пашей сидели в каюте и выпивали по чуть-чуть: Паша сдал, Валентин принял, и капитанам своим они об этом уже доложили – вот и сидели, коротали время в ожидании команды на отъезд. Паша рассказывал, что случилось за четыре месяца рейса: что ломалось, что не ломалось; что работало, что не работало, а Валентин слушал его в пол-уха, покуривал сигаретку и мечтал о том, чтобы вся эта канитель поскорее закончилась. Тогда можно будет со спокойной совестью завалиться на диван и поспать пару часов.
– Паша – уймись ты. Я уже всё понял, – попытался Валентин урезонить Пашу, но тот всё бубнил, всё зудел, как осенняя муха на стекле, и никак не мог закончить свой рассказ, который начал, едва Валентин появился у него в каюте. Валентин понимал его состояние и знал, что через четыре месяца он сам будет вести себя точно так же, если не хуже. При одном, но очень важном условии, – если всё будет нормально.
Контейнеровоз «Николай Голованов» вышел из Бремерхафена точно по расписанию и направился в Ливерпуль для дозагрузки, а потом путь его лежал через всю Северную Атлантику, в Монреаль. Следует сказать, что Северная Атлантика довольно-таки беспокойное место: здесь летом-то хорошая погода редко случается, а уж зимой здесь творится такое, что дело доходит до анекдотов. Как-то раз НГ, уклоняясь от штормов, прущих ему навстречу один за другим, настолько «свалился» на юг, что с ним связалось на УКВ какое-то судно, идущее наперерез. На вопрос «откуда идёте?» с НГ честно ответили, что из Ливерпуля. «А куда?» – задал незнакомец следующий вопрос. «В Монреаль», – так же честно ответил НГ. Последовало долгое молчание и потом ещё один вопрос, над которым хохотали все, кто слушал эти переговоры: «Эй, парни, а вы случайно не заблудились? С вами говорит судно Береговой охраны Азорских островов. А Монреаль совсем в другой стороне…»
Вообще-то от Ливерпуля до Монреаля всего лишь 3000 миль: это, если по прямой, примерно пять дней ходу. Но такое за шесть лет, что Маркони отходил на Канаду, случилось всего лишь один раз – Северная Атлантика весь переход была непривычно тиха и спокойна, как озеро в глухом лесу. Добежали они тогда до Монреаля за пять дней и даже ни разу не споткнулись.
В Ливерпуле шёл дождь. На небо было натянуто серое ватное одеяло, неровно провисшее и какое-то унылое, как сама английская зима. Были у Маркони планы на эту стоянку: заказать такси и съездить наконец-то на Mathew Street, где начинали свой путь и впервые вкусили славы парни из The Beatles, но чёртова погода наводила такую тоску, что он оставил эту идею до лучших времён. И теперь шлялся по судну и отвлекал людей от работы. Егор командовал мотористами, чистившими четвёртый цилиндр двигателя; Лёха занимался погрузкой; Шеф готовил на камбузе обед – все были заняты, все делом занимались, посылали Маркони в даль светлую и просили не мешать. Тогда Маркони поднялся к себе в радиорубку и от нечего делать стал принимать факсимильную карту погоды (как раз время подходило): немцы давали неплохой двадцатичетырёхчасовой прогноз по Северной Атлантике. Срезал с приёмного аппарата свежую карту, отнёс её на мостик и положил на штурманский стол – пусть господа штурманы посмотрят перед выходом. На карте всё выглядело неплохо, по крайней мере, до середины перехода погода была вполне терпимая: волнение моря 3-4 метра, переменный юго-западный ветер и плохая видимость при плюсовой температуре. А вот дальше, от Гренландии и до побережья Канады, всё было плотно забито циклонами. На карте шторм похож на этакого безобидного паучка в центре паутины: маленький кружок, обозначенный буквой «L», – область низкого давления в окружении множества изобар, но это только на карте. Маркони ещё немного полюбовался этим страшным сном любого моряка и трижды сплюнул через левое плечо.
Вечером, когда судно уже покинуло Ливерпуль, в каюте у второго механика Егора собралась вся компания: Егор (который был совсем не Егор, а Игорь. Просто в судовой роли на английском языке и в паспорте моряка он был Igor, а от Igor до Егора – рукой подать), третий помощник Лёха, шеф-повар Юра и радист Маркони. Играли в бридж, пили пиво и трепались, как обычно, обо всём и ни о чём конкретно. Ох уж эти уютные вечера: по-домашнему тёплые, такие нужные и такие призрачные, потому что создавали иллюзию безопасности, островка стабильности и спокойствия в бушующем за иллюминаторами океане. Уже слегка покачивало, но это было только начало долгого кошмара, который растянется на трое суток.
На мостике собрался консилиум под руководством капитана: старпом, все три штурмана и Маркони с кружкой горячего кофе в руке. Маркони в переговорах не участвовал: его дело было поставлять вовремя информацию в виде карт погоды – и всё, на этом его миссия исчерпывалась. Штурманы столпились вокруг свежей карты и решали, как безопаснее продраться через штормовой фронт, перекрывавший все подходы к заливу Святого Лаврентия.
– Смотрите! Вот эта бяка, – капитан обвёл карандашом циклон на карте, – по прогнозу должна будет смещаться на юго-восток. А вот эта, – ещё один обвод на карте, – вроде бы, пойдёт на север. И тогда мы сможем проскочить между ними: зацепить нас, конечно же, зацепит, но вскользь – по корме.
Это были игры в демократию: все всё прекрасно понимали и не питали иллюзий по поводу того, чьё слово будет решающим. Флот и демократия – это не как у Маяковского «близнецы-братья», они вообще не родственники, потому что флот – это диктатура. Только капитан отвечает за всё и принимает решения, остальные должны слушать и повиноваться. Маркони очень хорошо помнил, как на «Выборге» капитан Александров принял неверное решение и во время шторма посадил «Выборг» на камни возле острова Сааремаа: слава Богу, обошлось без жертв, хотя всё висело на волоске. А вот капитан Былкин утопил «Механика Тарасова» у Ньюфаундленда со всем экипажем, и тогда погибли 32 человека. И суд над Александровым Маркони помнил, и как свистели присутствующие на похоронах моряки, когда из Дома Культуры моряков выносили пустой гроб с фотографией Былкина. И дикая судьба Хурашева, капитана «Комсомольца Киргизии», не побоявшегося дать «SOS» и этим спасшего весь свой экипаж, всего 37 человек, с помощью вертолётов американской береговой охраны, а потом обвинённого на Родине во всех смертных грехах, ошельмованного и умершего от разрыва сердца. Вот такая она, эта диктатура – обоюдоострая.
Маркони принимал очередную карту, и ему очень не нравилось то, что медленно вылезало из приёмного аппарата. Он срезал карту, расправил её у себя на рабочем столе и похолодел: те два циклона, о которых давеча говорил капитан (один, мол, пойдёт налево, другой уйдёт направо: отворятся врата Рая, и мы все вдохнём сладкий запах садов Эдема), слились в одну гигантскую область низкого давления и превратились фактически в ураган, прямо у НГ по курсу. Это была жопа размером с четверть Северной Атлантики!
На мостике тоже впечатлились этой картинкой и вызвали капитана. Он долго рассматривал карту и хмурился.
– Ты где это взял, Маркони? – наконец-то оторвавшись от карты, брезгливо спросил капитан и посмотрел на радиста.
– У немцев.
– А кто ещё даёт?
– Да много кто, – и Маркони стал перечислять: – Немцы, англичане, канадцы, американцы. Датчане, по-моему, тоже дают…
– Бери всех! – последовал категорический приказ. – И на текущее время, и прогнозы на 24, 36 и 48 часов. Похоже, что на этот раз мы всё-таки вляпались…
Объявление по судовой трансляции: «Внимание экипажа, говорит капитан! Судно приближается к границе штормовой депрессии. Ожидается усиление ветра до 50 узлов и высота волны до 10 метров. Приказываю всем членам экипажа закрепить своё заведование и оборудование по штормовому. На нижних палубах иллюминаторы закрыть штормовыми крышками. Выход на главную палубу запрещён!»
«Голованов» неторопливо взбирался на горбатый холм огромной волны, величественно шедшей ему навстречу, тяжело переваливался через гребень и устремлялся вниз, под горку, навстречу следующей волне серого цвета с подтёками белой пены по всей её стылой поверхности. Дождь со снегом непрерывно хлестал в окна ходовой рубки с такой силой, что дворники не справлялись с таким напором и нерешительно застывали порой на месте, как бы в задумчивости, а потом, спохватившись, снова начинали судорожно дёргаться и елозить по стёклам. Маркони с Секондом пили кофе, стоя у передних окон рулевой рубки: то откидываясь всем телом назад, когда судно скользило с горы вниз, то наваливаясь животами на планширь, когда судно начинало взбираться на очередную волну.
– Шура с горочки каталась, Шура дурою была… – фальшиво пропел Секонд и замолчал.
– А дальше? – заинтересовался Маркони.
– А дальше – не знаю, – Секонд поставил свою кружку за планширь. – Это я так – навеяло что-то. Карта когда будет?
Маркони посмотрел на часы, но ответить не успел: хлопнула входная дверь - и на мостике появился капитан.
– Когда карта будет, Маркони?
– Через десять минут будет прогноз.
Ничего хорошего на карте не было из того, чему можно было бы порадоваться: депрессия углублялась, и шторм от этого только усиливался. Прогноз обещал скорость ветра уже до 70 узлов и высоту волны до 12-15 метров: с таким разгулом стихии экипажу «Голованова» сталкиваться ещё не приходилось. Даже несколько лет назад в Южно-Китайском море на подходе к Маниле, когда НГ попал под удар тайфуна, было как-то попроще: успели всё-таки укрыться за каким-то островом с подветренной стороны, и тайфун со скоростью экспресса пронёсся мимо судна. А здесь бежать было некуда – в Северной Атлантике мало островов.
– Ну, других вариантов у нас нет, – капитан в сердцах бросил карандаш на карту. – Носом на волну и вперёд – только носом на волну. Если развернёт бортом – нам трындец!
«Аминь!» – закончил про себя Маркони капитанские слова, прозвучавшие как молитва, и пошёл к себе в каюту.
В каюте царил бардак: пепельница с прикроватной тумбочки перепрыгнула в кровать, и теперь окурки валялись на тёмно-зелёном одеяле, а пепельница царственно возлежала на серой от пепла подушке; книги вылетели с книжной полки и лежали на палубе, а между ними катались кружки, банки с сахаром и кофе и несколько пустых пивных бутылок. Настенный календарь качался из стороны в сторону, как маятник у часов. Возле раскрытых дверец рундука высилась горка одежды Маркони, а его сумка на колёсиках, словно притаившийся и готовый к нападению чёрный зверь, выглядывала из-под дивана. Шторм уже навёл здесь свой порядок: временно одушевил все вещи и теперь развлекался с ними, как хотел. Маркони оценил по достоинству эти новшества: плюнул, выключил в каюте свет и пошёл в гости к Егору.
Егору было проще: у него была двухкомнатная каюта – он просто закрыл дверь в спальню, чтобы не видеть того, что там творилось, а сам раскорячился на диване в гостиной, обложившись со всех сторон подушками и упершись ногами в журнальный столик. Не спал, конечно же, потому что спать в такую качку невозможно – вестибулярный аппарат постоянно посылал в мозг панические сигналы о том, что тело всё время куда-то падает.
– А может, выпьем – а, Игорь? – неоригинально предложил Маркони, с трудом открыв дверь в каюту Егора.
– А почему бы и не нет? – категорически, сходу согласился Игорь.
Только уселись за столик – Маркони на диване, Егор напротив него, в кресле (Егор не успел даже произнести своё знаменитое «Ну, давай!»), как судно внезапно положило на правый борт. Положило так резко и сильно, что всё что стояло на столе: бутылка водки, рюмки и тарелки с закуской, перелетели по воздуху, не касаясь палубы, через всю каюту и разбились о противоположную переборку, в которой была входная дверь. Маркони с Егором вцепились руками в столик, намертво прикреплённый к палубе, чтобы не улететь туда же. Маркони смотрел в вытаращенные от ужаса глаза Егора, со зрачками почти во всю радужку и даже успел подумать: «И у меня, наверное, такие же глаза!» Угол заката для судов типа НГ был где-то градусов 45-47, а сейчас судно легло градусов на 40 или больше.
«Голованов» стонал как раненый зверь. Где-то внутри него что-то рвалось, трещало и ломалось: со звоном билась посуда, что-то скрежетало, металлически бухало, и судно сотрясала крупная дрожь. Затаив дыхание, Маркони с Егором ждали, что будет дальше: если крен усилится, то всё – оверкиль и братская могила на дне морском. Всего лишь несколько секунд, показавшихся долгими часами, длилось это неустойчивое равновесие, эта пауза между жизнью и смертью, а потом «Голованов» мучительно медленно, метр за метром, стал выпрямляться. Качнулся на левый борт, выпрямился, снова кивнул на правый и опять пошёл тяжело нырять с носа на корму, как ни в чём не бывало. Маркони наконец-то выдохнул – выдохнул с облегчением, ибо он был теперь не одинок – Егору, оказывается, тоже было страшно.
– Пошли к Артелу за водкой, – первым пришёл в себя Игорь и вытер рукой выступившую на лбу испарину. – У меня больше нету!
Как потом рассказывал Лёха, а всё это произошло во время его вахты, вахтенного рулевого качкой отбросило от штурвала: судно всего на какое-то мгновение потеряло управление, и этого оказалось достаточно для того, чтобы едва не случилась катастрофа. Рулевого после этого стали привязывать ремнями к специальному креплению у него за спиной – на всякий случай.
За бортом творилось светопреставление: ледяная вода кипела вокруг «Голованова». Навстречу ему шли уже не холмы, а горы, крутые Монбланы и Эвересты, с вершин которых шквальный ветер срывал ошмётки седой пены. Чем ближе судно подбиралось к проливу Кабота, этим, действительно, райским вратам, за которыми лежал скованный льдом залив Святого Лаврентия, тем ожесточённее становился шторм. «Голованов» носом пробивал волну, содрогаясь от неимоверных усилий, и она многотонной стеной неслась дальше и, уже чуть ослабевшая, разбивалась в брызги о надстройку судна. А иногда волна подхватывала НГ и возносила его к небесам: он зависал на гребне волны так, что винты начинали бешено рубить воздух, а двигатель судна с низкого и натужного рёва переходил на пронзительный визг. Шторм неистово лупил «Голованова» прямо в нос, раз за разом отбрасывая его назад, но он упрямо, содрогаясь от ударов, полз вперёд. Если остановится двигатель – всем крышка; если встанет динамо-машина – всем крышка; если сломается даже хоть какой-нибудь маломальский вспомогательный насос – всем крышка! Поэтому – только вперёд, и молитесь Богу, чтобы этого не случилось…
Ночью Маркони принял сигнал «SOS» с китайского балкера. Эти исполины длиной более 300 метров на высоченной океанской волне иногда ломались пополам, как сухая палка об колено, и бесследно пропадали в океане. Передача была короткая, неполная и обрывистая и вёл её, скорее всего, не человек. Наверное, в последний момент, прежде чем судно полностью ушло под воду, сработала аварийная автоматика и выдала в эфир крик о помощи. Маркони ещё минут пятнадцать ждал, напряжённо вслушиваясь в треск и разряды, но китайцы больше на связь не выходили. Отнёс на мостик то, что удалось принять и отдал капитану, который теперь дневал и ночевал на мостике. Он воспалёнными, красными от бессонницы глазами, бегло просмотрел радиограмму и пожал плечами: мол, что тут поделаешь – не повезло ребятам. И задал, ставший уже дежурным за эти сутки, вопрос: «Когда карта будет?»
– Сейчас принимаю, – ответил Маркони.
Капитан ушёл в радиорубку, а Маркони короткими перебежками, хватаясь за всё, что попадалось под руку, добрался до носовых иллюминаторов и вцепился в планширь. Ночью это было даже красиво: два мощных прожектора над ходовым мостиком били вперёд, и снег косыми струями метался в их свете. «Голованов» всё так же колотился носом о гигантские волны, поднимая в воздух тучи брызг и водяной пыли над полубаком, и они неслись навстречу надстройке. Всё так же натужно стонал двигатель, и качка мотала судно из стороны в сторону, но посмотрев вправо, Маркони увидел в небе, сквозь редкие прорехи в чёрных тучах, бледные звёзды – верный признак того, что шторм упустил свой шанс утопить их.
Залив Святого Лаврентия встретил «Голованова» безоблачным, почти белым небом, ярким солнцем и десятиградусным морозом. Экипаж в изнеможении валялся по каютам: судно шло во льдах, и качка, изводившая всех и лишавшая покоя, сна и аппетита наконец-то прекратилась. Экипаж отдыхал, но недолго…
Объявление по судовой трансляции: «Внимание экипажа, говорит капитан! На судне объявляется аврал: всем свободным от вахт выйти на главную палубу для околки льда. Боцману обеспечить всех необходимым инструментом».
Маркони получил из рук боцмана брезентовые рукавицы и совковую лопату и теперь поджидал своих друзей: покуривал в сторонке и наблюдал, как из надстройки по одному выползает экипаж. Все небритые, с опухшими, бледными и помятыми физиономиями и красными, налитыми кровью, глазами. «Да это не экипаж, а какое-то сборище вампиров!» – невесело подумал Маркони, хотя у него у самого глаза были как у кролика. Егору дали пешню, Лёхе – топор, а Шеф вооружился ломом – все были готовы рубить лёд до последней капли крови.
«Голованов» оброс льдом, как овца шерстью. Лёд был везде: на палубе, на крышках трюмов, на контейнерах, на трапах – повсюду лежал 30–40 сантиметровый слой льда, а это было чревато опрокидыванием. Лёха пошёл на бак посмотреть, что там с контейнерами, и Маркони увязался за ним. Картина была страшная: весь передний верхний ряд контейнеров, принимавший на себя удар волн, был смят в гармошку, как жестяная банка из-под пива. Груз был уничтожен: везде торчали рваные куски металла, и всё это заросло просто ледяными горами. Нижнему ряду тоже крепко досталось, но там повреждения были не столь значительны.
Егор с Шефом рубили, а Маркони лопатой сбрасывал нарубленное за борт. Работали уже часа два: с непривычки взмокли, устали, и когда Маркони, посмотрев на часы, объявил, что до Нового года по Москве осталось 15 минут, все с радостью побросали инструмент и пошли искать Лёху. А Лёха всё ползал по контейнерам: нашёл ещё несколько побитых и поврежденных, а четыре контейнера вообще бесследно пропали: остались только раскуроченные гнёзда креплений.
В каюте у Егора расселись на диване: Егор разлил водку по стаканам и, оглядев всех, торжественно изрёк: «Ну, с Новым годом, мужики!»
– Ага, – добавил умевший найти нужные слова в самый подходящий момент Лёха. – И с днём рождения.
Выпили, закусили, покурили и пошли опять рубить лёд…
Швартовался «Голованов» уже вечером: шёл густой, по-новогоднему пушистый снег, Монреаль светился разноцветными огнями, и было как-то непривычно тихо. Маркони стоял, прислонившись к лееру, курил и смотрел на суету внизу, на причале. А там в несколько рядов замерли машины с включенными фарами и между ними бродили люди. Это были тележурналисты, газетчики, радийщики, местные чиновники и даже сам мэр Монреаля – все они приехали сюда специально, чтобы торжественно встретить «Голованова». Кто-то из репортёров шёл вдоль борта с микрофоном на длинной штанге и чуть ли не засовывал его в открытые иллюминаторы. Когда спустили и закрепили трап, вся эта толпа с топотом ломанулась на судно.
Потом, на следующий день, выйдут газеты с фотографиями и броскими заголовками: «Русские опять получили Золотую трость*! Русские швартовались под музыку The Beatles! Русский капитан Игорь Парамонов сказал: «Я рад, что мы дошли, и я счастлив, что мы первые в Монреале!» По всем телевизионным каналам будут показывать «Голованова», идущего по реке Святого Лаврентия в Монреаль и больше похожего не на контейнеровоз, а на айсберг. Состоится торжественный приём в мэрии, на котором от экипажа будет только три человека: капитан, старпом и старший механик. Потому что трость именная и награждается ею не судно, не экипаж, а только капитан. Потом, во время пьянки в каюте Егора (Новый год всё-таки), все будут вспоминать смешные случаи, случившие с ними во время шторма. Шеф расскажет о том, как его минут десять гонял по камбузу взбесившийся бачок с крутым кипятком, злобно плевавшийся во все стороны слюной, а Юра отбивался от него половником. Лёха поведает, как во время процесса его трижды сносило с унитаза, и как он потом, с голой задницей наперевес, ползал на четвереньках по каюте в поисках рулона туалетной бумаги, неизвестно куда девшегося в решающий момент. А Маркони, засмущавшись, как барышня при виде солдатских кальсон, скажет, что ему было так страшно, что он у себя в каюте распечатал спасательный гидрокостюм и примерил его на всякий случай. И как стихнут после его слов веселье и смех (потому, что среди моряков это считалось позором), и неловкое, стыдливое молчание ненадолго воцарится за столом. А потом его друзья – Игорь, и Лёха, и Юра – чуть ли не хором, наперебой, закричат, что все они сделали то же самое...
Но всё это будет потом, а сейчас Маркони курил, пускал дым в небо и ловил открытым ртом снежинки. И думал: «А, может быть, хватит? Может быть, уже хватит испытывать судьбу – она всё-таки не резиновая, и пришло время подумать о том, что будет дальше…»
*«ЗОЛОТАЯ ТРОСТЬ», приз, который с 1840 вручается в канадском городе Монреаль капитанам судов, первыми в Новом году приводящими суда в этот скованный льдом порт.
Добавить комментарий