Неделю назад на канале КУЛЬТУРА прошла очередная «Культурная революция» под водительством Михаила Швыдкого. Темой диспута в этот раз было «чувство долга» - мешает оно жить или помогает?
Было интересно следить за двумя оппонентами, в особенности потому, что ими были два интереснейших персонажа. Актер Валерий Баринов, которого я приметила со спектакля «Скрипка Ротшильда», поставленного Камой Гинкасом в московском Театре Юного зрителя, и учитель, директор известной в Москве школы Евгений Ямбург.
Баринов и Ямбург в мнениях разделились. Первый начал с монолога дяди Вани из пьесы Чехова. Помните? Это тот монолог, где чеховский герой, оценивая свою жизнь, видит, что она пошла прахом, ибо вся была подчинена «долгу». Он-де мог стать Шопенгауэром, Достоевским, а вместо этого всю жизнь работал в имении, посылая деньги его владельцу, профессору Серебрякову, женатому на умершей Ваниной сестре. И вот теперь дядя Ваня готов убить профессора, ученого весьма ординарного, далеко не гения, как поначалу казалось. Валерий Баринов резюмирует: мы все, как дядя Ваня, живем в тисках долга, не отпуская себя на волю, и это неправильно. Второй оппонент, наоборот, восхвалял «чувство долга» (чего еще ждать от учителя!), которое заставляет людей подниматься над самими собой, чем-то жертвовать во имя большой цели...
В пример он привел недавно умершую Екатерину Гениеву, которая в ущерб своим занятиям филолога возглавила Библиотеку Иностранной литературы в Москве и сделалал ее средоточием культуры...
Итак, чувство долга и свобода, собственный выбор. Что привлекательнее? Ведь исполнение долга часто требует от человека жертвы. Тут мне почему-то вспомнился Николай Гаврилович Чернышевский, утверждавший устами своего автобиографического героя Рахметова: «Жертва – сапоги всмятку». Иначе говоря, нет никакой жертвы, а есть желание самого человека сделать нечто, что можно принять за жертву. На самом деле, человек делает это для себя, ему лучше живется и дышится, если он сделает именно так.
Хороший, чистый душой человек, Николай Гаврилович Чернышевский жертв ни от кого не требовал. Когда в ссылку к нему приехала жена с сыном, он, глядя на их мучения, через неделю (может, через две, все же дорога была дальняя, хотелось хоть рассмотреть друг друга), попросил свою Олю уехать. А если бы сам оказался на месте Ольги Сократовны, сказал бы, что остается с женой в тюрьме в Западной Сибири не из чувства долга, а из «разумного эгоизма», ему так лучше, спокойнее, веселее...
Но давайте отойдем от Николая Гавриловича и поразмышляем о чувстве долга как таковом, мешает оно или помогает? Кому как. Вот Гамлет должен был наказать убийц отца – и как долго колебался, что-то ему мешало... Не человеческие ли чувства – к матери и дяде, сколь бы преступны они ни были? А вот Лаэрт, примчавшийся в Данию отомстить Гамлету за смерть отца, того самого смешного Полония, не колебался ни секунды. В этом случае, «чувство долга» равняется «вендетте»: действуй не рассуждая, как велит обычай.
Чувство долга и любовь. Извечная коллизия трагедий. Там, где государство было сильным, где требовало от граждан жертв, мы видим страшные примеры предательства любви, привязанности, родственных чувств. И уже на ранних этапах человеческой истории искусство противопоставляет долгу перед государством – человеческую любовь, сестринские чувства. Вот вам Антигона из трагедии Софокла. Вопреки приказу царя, она хоронит своего погибшего в бою брата. Тот пришел в город с войной, но он - брат и негоже сестре оставлять его тело незахороненным.
А как быть с повестью «Тарас Бульба», где отец своими руками убивает сына, отказавшегося от войны ради прекрасной панночки? Как много таких примеров породила русская революция, с ее полувыдуманным героем Павликом Морозовым, якобы выдавшим власти родного отца, прятавшего хлеб. Совсем недавно я писала о фильме «Комиссар» Аскольдова. Там женщина-комиссар, верная революционному долгу, бросает новорожденного ребенка и убегает на фронт. А до того по ее приказу расстреливают «дезертира», убежавшего с фронта домой, к жене и детям. Здесь мы на чьей стороне? Все же слово дезертир в чем-то синонимично «предателю»...
Мне вспоминается песня Владимира Высоцкого «Тот, который не стрелял». Она о том человеке, который один из всего взвода не выстрелил в товарища при команде «пли» - и тем сохранил ему жизнь. А здесь мы на чьей стороне? Уверена, что не на стороне стрелявших...
Как однако все сложно...
Сколько людей на свете, для которых "исполнение долга" - это и есть их главное предназначение в жизни. Не говорю про военных, о них особый разговор. Я - о врачах, учителях... эти люди часто не имеют своих семей, полностью «отдавая себя» чужим детям, чужим жизням... Хорошо? Продуктивно? А давно ли попадалась вам мама, жалующаяся, что все отдала своему ребенку, а он вырос бесчувственным эгоистом? А учительница, оставшаяся под старость лет совсем одна? Вопрос: может, не нужно "все отдавать"? может, лучше что-то оставить себе, особенно если ощущаешь себя жертвой?
Теперь представим себе, что мы полностью свободны от «долга» по отношению к другим. У нас нет ни детей, ни родителей, за которыми мы должны ухаживать, заботой о которых мы можем оправдать отсутствие каких-либо жизненных достижений: карьеры, денег, славы...
Давайте для примера представим себе дядю Ваню в ситуации, когда его не обременяет «чувство долга» - он свободен. И что? Он тут же станет Достоевским? Шопенгауэром? Да я уверена, что он в ту же самую минуту почувствует себя вырванным из привычного жизненного круга, заскучает, примется пить... Впрочем, водка угрожает русскому человеку и когда он выполняет свой долг, и когда он свободен. Дяди Вани в чеховские времена - это те же запоздалые "лишние люди". Пустившись в свободное плаванье, они не находят себе применения. И государство в них не нуждается, и они не знают, что им делать в этом государстве, не понимают, какое у них предназначение...
От вопроса о долге мы плавно перешли к вопросу о предназначении человека. Чтобы стать Достоевским и Шопенгауэром, не достаточно свободы и желания, нужно иметь талант и волю к его выявлению. Достоевский прошел через каторгу и солдатчину, почти на десять лет оторвавших его от писательства, но дар свой сохранил, сохранил и потребность в сочинительстве.
Давно ли вы, за круговертью дел, за выполнением своего долга по отношению к семье, родителям, детям, сослуживцам, спрашивали себя: зачем это все? К чему суетиться, что-то делать, если кончается все одинаково?
Кто-то утешает себя тем, что у него дети, много детей. Он оставит свой след в потомстве. Но размножение роднит человека со всем окружающим миром – растительным и животным. Не слишком ли примитивное обоснование своего пребывания на земле? Кроме того, получается, что бездетные люди лишены своего предназначения. Что еще можно предложить в качестве такового? Люди творческие, гении науки и искусства живут в своих формулах, законах, творениях. Но не всем дано быть Моцартом и Ньютоном, Рембрандтом и Декартом, Пушкиными и Пастером.
Что делать обычному человеку наедине с собой, когда в голову приходят мысли о предназначении и о конце? Говорю о человеке, далеком от религии, ибо для верующего все гораздо понятнее и менее трагично. Однажды, когда подобные мысли, стали меня мучать со страшной силой, я взяла в руки карандаш, лист бумаги и начертила линию, уходящую вдаль. Тысячи лет род людской идет по своей дороге. Тысячи лет люди остаются людьми. Может быть, в этом и есть предназначение? Не дать себе сбиться с пути, не сойти с тропы, остаться человеком. Не стать зверем, не превратиться в машину. Оба эти "кривые пути" подкарауливают человечество на опасных перекрестках...
Совсем недавно в толстом журнале я прочитала хороший рассказ сибирского автора Эдуарда Русакова. Он называется «Вокруг да около» (Октябрь, № 5, 2017).
Автор представил нам некий суд над ним – уже в заоблачных кущах. Судят строго. Прокурор вменяет ему в вину и то, что разменял свой дар на пустяки, и то, что не сделал счастливой жену и плохо наставлял детей...
В итоге присуждают нашего автора к вечному адскому пламени. Но... и здесь происходит чудо. Бог, в которого наш автор не очень-то и верил, забирает его к себе. «Он в тебя верит!» - воскликнул ангел. И мы полетели. И мы летим».
Таков конец этого мудрого, ироничного и грустного рассказа. Кстати говоря, в нем приводятся последние слова, сказанные на этом свете некоторыми знаменитыми людьми:
Лев Толстой: «Удирать надо, удирать!»
Михаил Кузмин: «Вот и все. Остались только детали».
Лу Саломе: «Всю свою жизнь я работала и только работала... Зачем?»
В. Хлебников: «Да».
Б. Пастернак: «Рад».
Вот Борисом Пастернаком мне и хочется кончить свои, нудные даже для меня самой, размышления. В одном из стихотворений он сформулировал свое кредо, кредо человека – свободного, хотя и обремененного огромным числом обязанностей – по отношению к своей первой жене и сыну, к своей второй жене и сыновьям, к своей возлюбленной и ее детям, к страдалице Ариадне Эфрон, отбывающей ссылку в полярном Туруханске, к Нине Табидзе, вдове убитого друга-поэта, и ко многим другим.
Этот человек был опутан «чувством долга», но при этом оставался свободным. Может, и для него, как для Чернышевского, жертва была «сапогами всмятку»?
Так вот, Борис Леонидович нам завещал:
«И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца».
Быть живым - это непросто. Совет гения.
***
Культурная революция. Чувство долга мешает жить
