«Что наша жизнь? Игра»
Ария Германна из оперы Чайковского «Пиковая дама»
Жил на свете Сашка-артист. Артистом его прозвали ещё в детстве, поскольку его мама всегда жаловалась: «Опять Сашка разыграл спектакль!» Или: «Опять он устроил сцену». Был Сашка-артист обычным человеком, звёзд с неба не хватал, но угодил в грандиозный переплет: за его душу и тело всерьез схватились две дамы, постановщицы спектакля. Одну звали Жизнь (для краткости просто Ж), барышня с румянцем, восторженным взглядом на всё вокруг и вечным «Хорошо-то как, Господи!». Другую звали Смерть (для краткости просто С) — элегантная, вечно молодая вдова в строгом трауре, с идеальным макияжем и абсолютным порядком во всём.
Из-за этих дам жизнь Сашки-артиста превратилась в затянувшийся бенефис без права на антракт, где он играл центральную роль и одновременно служил главным реквизитом. Режиссерши этого космического театра абсурда не поделили актера. Сашка висел между ними, как канат для перетягивания в аттракционе массовика-затейника. Каждая тянула его за рукав в свою кулису, пока швы на его костюме не затрещали по швам. Сашка, как назло, всей душой тянулся к Ж. Он хотел пить с ней чай на веранде, обсуждать свою роль в пьесе жизни и просыпаться от её ласк при первых лучах солнца. Но С. решила забрать Сашку в свою безупречно тихую коллекцию одержанных ею побед.
Обе режиссёрши делили один кабинет при театре. На половине Ж. царил творческий беспорядок: невымытые чашки из-под кофе, надкусанные райские яблоки, разбросанные тексты комедий и пятна от грима. На половине С. стояла стерильная тишина, пахло лилиями и формалином, а на вешалке висел идеально отутюженный чёрный фрак.
— Ты срываешь мне концептуальное решение спектакля, дорогая, — говорила С., стараясь не смотреть на хаос соседки и изящно подтачивая косу пилочкой для ногтей. — Мой финал эстетически безупречен. Черный бархат, тишина, овации уходят в вечность. А что ему предлагаешь ты? Вечную массовку, где у него то голос садится, то денег не хватает? Это не искусство, это балаган.
Ж. в этот момент яростно пыталась завязать шнурок на кроссовке Сашки-артиста, пока тот полулежал на диване в анабиозе.
— Твой финал, милая, скучен, как отчет бухгалтера! — огрызнулась Ж. — Ну и что, что балаган? Зато у нас в третьем акте дают сладкую садовую вишню и показывают живую, а не мёртвую чайку! Да, наш артист фальшивит, да, у него седина в бороде, но он чувствует. Я просто хочу, чтобы мальчик побыл в кадре подольше. Ему со мной хорошо, даже когда плохо.
— Ему со мной будет лучше, — отчеканила С., подсыпая Сашке в термос немного экзистенциальной тоски. — Со мной он наконец-то выспится. Ты же из него все соки выжала.
Сашка слушал этот диалог, меланхолично переводя взгляд с косы на вишню. Канат его терпения действительно истончился до нитки. Сашка мог бы в один прекрасный день хлопнуть дверью и сделать волевой выбор в пользу одной из них. Либо мог тянуть решение до последнего сердечного приступа. Но Сашка-артист, как человек с юмором, занял самую удобную позицию — созерцательную. Он уселся на край суфлерской будки, свесив ноги, и стал наблюдать, как С. примеряет на него шикарный саван от кутюр, а Ж. пытается зашить дыру в его кармане. «Судьба — плохой драматург, — думал Сашка, — но, по крайней мере, за место зрителя в этом фарсе мне пока не нужно платить».
Когда пульт помощника режиссёра начал мигать красным, сигнализируя о начале финального акта, обе дамы мертвой хваткой вцепились в Сашку. С. тянула его за левую руку в сторону элегантного люка в полу, откуда веяло прохладой и покоем. Ж. изо всех сил упиралась ногами в рампу и тащила его за правую руку назад, в душный зал, где зрители кашляли, шуршали конфетными обёртками и старались выключить звонившие телефоны.
Сашка закричал от метафизической боли. Хрустнули суставы. Занавес начал бешено дергаться. Казалось, человека просто разорвет пополам на радость почтеннейшей публике. Злой рок за дирижерским пультом приготовился ударить в литавры.
И в этот самый момент, когда выбор между Бытием и Небытием достиг апогея, Сашка совершил то, чего не ожидал ни один театральный критик. Он не стал выбирать. Он не сдался судьбине. Вместо этого он ловким движением фокусника расстегнул скрытую молнию на своем комбинезоне, полностью выскользнул из собственного тела и оставил пустую человеческую оболочку в руках опешивших режиссёрш. Ж. и С., потеряв противовес, с грохотом полетели в разные стороны: Ж. рухнула в кучу бутафорских декораций, а С. изящно улетела спиной в свой собственный люк, увлекая за собой пустой Сашкин кожаный костюм.
В зрительном зале воцарилась гробовая тишина, которую прервал лишь глухой стук выпавшей из рук С. косы. Театральные критики судорожно зашуршали блокнотами.
— Это постмодернизм! — восторженно шептал критик из левой ложи. — Герой отказался от дуализма бытия и деконструировал собственную телесность!
— Это надувательство! — возмущался зритель с бельэтажа. — Мы покупали билеты на трагедию с элементами драмы, а нам подсунули цирковой номер с переодеванием! Где катарсис? Где финальный вздох?
Тем временем на сцене разворачивалась еще более абсурдная пантомима. В руках у Ж. и С. остался тот самый «реквизит» — пустая, идеально сохранившаяся Сашкина оболочка, вольно свисающая, как сдутый пляжный матрас. Дамы хмуро переглянулись. Спор за живую душу был проигран обеими, но бросать сцену пустой не позволял профессиональный этикет.
Госпожа С. аккуратно расправила пустые рукава Сашкиного костюма, сложила его по швам, как дорогое пальто, и убрала в архивный чемодан с надписью «Личное дело № 2039». Напоследок она сухо заметила:
— Чисто эстетически — неплохой экспонат для музея театральных костюмов. Без этих его вечно глупых мыслей и рефлексий форма выглядит куда монументальнее.
Госпожа Ж. попыталась набить оставшиеся брючины старыми газетами и театральными афишами, чтобы придать «Сашке» хоть какой-то объем. Поставила получившееся чучело у рампы, сунула ему в пустой рукав чашку недопитого кофе и поцеловала в резиновый лоб.
— Ничего, — вздохнула она, — для массовки в комедиях положений сойдет. Зритель издалека даже не заметит, что внутри никого нет. Большинство так и живет.
Сам же Сашка — теперь уже абсолютно чистый, легкий и бесформенный сгусток ироничного сознания — взлетел под самый потолок театра. Он по-хозяйски устроился на колосниках, как вдруг услышал рядом отчетливый хруст попкорна. Повернув голову, он обнаружил, что по соседству, свесив ноги в пустоту, сидит пожилой мужчина и меланхолично жует.
— Первый раз здесь? — поинтересовался сосед, не убирая от глаз театрального бинокля.
— Первый, — признался Сашка. — Едва шкурой не поплатился. Девчонки внизу совсем озверели, канат из меня сделали.
— О, знакомая ситуация, — понимающе усмехнулся незнакомец. — Меня в свое время Карьера и Семья так рвали — думал, по швам тресну. А потом ничего, сообразил. Расстегнул пуговицы, пиджак им оставил — и сходу сюда, к верхним софитам. Тут, между прочим, целая ложа наших образовалась. Вон там, на левой балке, сидят те, кого пилили Жены и Любовницы. На правой — жертвы выбора между Долгом и Свободой.
Сашка присмотрелся. Действительно, в полумраке под потолком сидели десятки легких, полупрозрачных сущностей. Они весело перемигивались, делились леденцами и с высоты птичьего полета наблюдали за суетой на сцене, где Жизнь и Смерть уже делили нового актера — молодого и наивного.
— Ну что, Сашок, добро пожаловать на галёрку для вовремя сбежавших, — сосед протянул ему пачку чипсов. — Смотри, сейчас Смерть опять свой коронный трюк с падающим кирпичом крутить начнет. А Жизнь актёру в этот момент — почётную грамоту за успехи в искусстве! Классика!
…Драматургия нашего бытия, любезный мой читатель-зритель, устроена с поистине провинциальной прямолинейностью. С самого первого звонка нас убеждают, что у человека есть всего два пути: либо падать в объятия румяной, но вечно пьяной Жизни, либо покорно соскальзывать в безупречно чистый гроб элегантной Смерти. Нас заставляют играть роль каната в этом вечном перетягивании дефицитного человеческого ресурса, уверяя, будто обе дамы искренне желают нам счастья.
Но истинная ирония заключается в том, что счастье начинается именно тогда, когда ты перестаешь быть канатом.
Когда правила чужой пьесы становятся слишком удушающими, а режиссеры чересчур настойчивыми, самый разумный шаг — вспомнить, что твое тело — это всего лишь сценический костюм, выданный костюмером на время гастролей. Нужно просто вовремя нащупать потайную молнию, выйти из образа и подняться повыше, на колосники. Ведь в конце концов, лучшая роль в этом театре абсурда — это роль ироничного зрителя, который точно знает: как бы ни старались режиссёрши, место артиста - в буфете. А закроется буфет – и нет артиста.
Добавить комментарий