Если вдуматься, родственные чувства – явление загадочное. Можно даже сказать – иррациональное. Я могу понять любовь родителей к детям или детей к родителямю. Но вот, представьте себе: человек неожиданно находит троюродного брата своей двоюродной сестры, которого никогда в жизни не видел, и его почему-то одолевает восторг.
Однажды я стал свидетелем такой патологической страсти. Одна моя старая знакомая, американка по имени Двойра Гойберг, нашла в Израиле свою, как она считала, двоюродную сестру. Двойра позвонила мне, чтобы сообщить эту радостную новость. Голос её звенел от счастья. Мне передалось её волнение, хотя я не сразу вспомнил, кто такая Двойра Гойберг. Мы, конечно, были с ней старыми друзьями, но последний раз говорили по телефону лет десять назад. Так бывает. Люди теряют друг друга, сохраняя при этом добрые дружеские чувства, но и не сожалея о потере.
– Ты подумай только! – пронзительно верещала Двойра. – Это она! Моя кузина Марайна!
– Поздравляю, Двойра, – вежливо сказал я, всё ещё не понимая, зачем ей понадобилось звонить мне. – Я очень рад за тебя и за Марайну.
– Понимаешь, наши матери – родные сёстры, – возбуждённо продолжала Двойра. – Но они никогда не видели друг друга. Моя мать уехала из России в Америку пятилетним ребёнком вместе со своими родителями. А мать Марайны родилась уже потом.
– Где она родилась?
– Где все. В Гродно губернии. Или в чём-то похожем.
– Как она могла там родиться, если её мать была в Америке?
Двойра задумалась.
– Да, ты прав, – сказала она, перестав возбуждаться. – Наверно, наши матери не родные, а двоюродные сёстры. Но это не важно. Всё равно мы с Марайной близкие родственницы. Мы обе это сразу почувствовали.
– Ты уверена, что её зовут Марайна?
– Ну да. Почему ты спрашиваешь?
– В России нет такого имени. Как давно она живёт в Израиле?
– Около года или меньше
Я начал догадываться, зачем Двойра мне позвонила. Наверно, её родственница не знает никакого языка, кроме русского. Я им нужен в качестве переводчика.
– Понимаешь, – вкрадчиво сказала Двойра, – Марайна не понимает по-английски, а я не понимаю по-русски. Не мог бы ты....
– Конечно, Двойра, – сказал я. – Конечно, мог бы. С удовольствием.
– Чудесно! Марайна прислала мне имейл, написанный такими смешными буквами. По-моему, это кириллица. Я слышала, что русские пишут кириллицей. Ты можешь перевести это на английский?
– Могу.
– А если я напишу ей ответ, ты сможешь перевести его на русский?
– Это ещё проще.
– Правда? И напишешь его кириллицей?
– Запросто.
– Невероятно! – сказала Двойра, поперхнувшись от восторга. – Я всегда знала, что ты очень умный, но не думала, что до такой степени.
Через десять минут она мне прислала электронное письмо своей кузины, которая, как выяснилось, в лучшем случае, приходилась ей троюродной сестрой.
“Дорогая сестра Двойра! – писала её родственница. – Я очень рада, что мы, наконец, нашли друг друга. Пиши мне почаще. Если ты не знаешь русского языка, можешь писать по-украински. Твоя сестра Марина”.
Я перевёл письмо и послал его Двойре. Она немедленно позвонила.
– Спасибо за перевод. Только почему ты называешь меня сестрой?
– Это не я. Это она тебя так называет. Наверно, чтобы доказать свою родственную любовь.
– Мне это нравится, – сказала Двойра. – Я всегда знала, что русские люди очень эмоциональны. Как ты думаешь, я тоже должна называть её сестрой, чтобы она не обиделась?
– Я думаю, не обязательно.
– А как ты думаешь, она не собирается попросить у меня денег?
– Не знаю.
Вскоре Двойра прислала мне для перевода свой ответ:
“Дорогая Марайна! Я знаю английский и ещё немного испанский, французский и иврит, но, к сожалению, не знаю ни русского, ни украинского. Мой друг Алекс поможет мне с переводом наших писем. Так что пиши часто и подробно. А теперь о себе. Мой муж Джонатан и я – пенсионеры, и доход у нас скромный. Кроме того, наши индивидуальные пенсионные фонды сильно уменьшились в связи с экономическим кризисом, до которого нас довели республиканцы. Тебе этого не понять: ты приехала из страны, где нет республиканцев, и поэтому у всех граждан есть бесплатная медицинская помощь и бесплатное образование, не то, что у нас”.
Далее Двойра в сжатой форме объясняла своей родственнице основы социалистической экономики и сущность пороков капиталистической системы. Мне пришлось потратить два часа на перевод, который я отправил Двойре, и она переслала Марине.
На следующее утро Двойра получила ответ от Марины и немедленно переправила его мне для перевода.
“Дорогая сестра Двойра, – писала Марина. – Ты не представляешь, как меня обрадовало твоё письмо. Я всегда мечтала иметь сестру в Америке. Я знаю, что капитализм – это очень плохо. Мы это проходили по марксизму и политэкономии в школе и в институте. А теперь я напишу о своей семье…”
Я долго переводил письмо Марины, вникая в детали её семейных уз. Я узнал, что у неё есть муж Василий и двое детей – мальчик Додик и девочка Анечка. Додик женат, и у него два сына. Анечка пока не замужем. Они жили в Житомире, а полгода назад переехали в Израиль. Дальше она рассказывала о том, какие у них специальности, где они работали раньше, где работают сейчас и о многом другом. К вечеру, закончив перевод, я отправил его Двойре.
Так при моём посредничестве переписка двух любящих родственниц вошла в размеренный темп. Обе они обстоятельно и своевременно отвечали друг другу, так что перевод их писем стал моей ежедневной работой. Иногда Двойра звонила мне за разъяснениями.
– Слушай, как это может быть? – недоумевала она. – Марайна пишет, что её сын Додик не ходил в еврейскую школу, и у него не было Бар- Мицвы. Она не объясняет почему; наверно, в Советском Союзе обучение в частной еврейской школе слишком дорого. Но потом она пишет, что его не приняли в университет, потому что он еврей. Тут что-то не вяжется. Откуда они знают, что он еврей?
В другой раз она звонила за советом.
– Ты знаешь, Марайна пишет, что нашего с ней общего прадедушку звали Сидор Моисеевич и что он жил в Воронеже. А я знаю, что его звали Залман, и он жил в Одессе. Как ты думаешь, написать ей об этом или не надо, чтобы её не смущать?
Темп переписки не снижался в течение нескольких недель. Чтобы упростить и ускорить процесс, теперь Марина посылала имейлы не Двойра, а прямо мне. Я их переводил и посылал Двойре, которая делала точно так же: посылала имейлы мне, а я их переводил и отправлял их Марине. Я стал ключевым звеном в их общении. В дополнение ко времени, которое я тратил на переводы писем, теперь у меня появилась ответственность за их своевременную доставку. Кроме того, Марина, помимо писем Двойре, стала обращаться ко мне за советами.
“Дорогой Алекс, – писала она, – как давно вы знаете мою сестру Двойру? Мне кажется, она очень добрый человек. Но почему она так часто пишет о своих низких доходах? Может быть, это намёк на то, что она ждёт от нас материальной помощи?”
Я, как мог, объяснял Марине, чтобы её не тревожила бедность Двойры, у которой есть два Мерседеса, дом в Нью-Джерси и, кроме того, летний дом в Вермонте и зимний во Флориде. Я ничего не знал о её счетах в банках и инвестиционных компаниях, но подозревал, что об этом тоже беспокоиться не следует. Раз финансовые дела Двойры пошатнулись, значит, было, чему шататься.
Познакомившись ближе, они стали делиться друг с другом интимными подробностями быта, не смущаясь моим участием в переписке. Я узнал, что у Марины два гениальных внука-погодка, Мишенька и Сашенька. Мишенька плохо ест, и это чрезвычайно огорчает бабушку Марину. Сашенька, слава Богу, ест хорошо, но у него другая проблема: он часто пукает, и иногда делает это при гостях. Это тоже огорчает бабушку. Но, в общем, слава Богу, детишки умные и здоровые.
Двойра, со своей стороны, сообщала, что Джонатану сделали колоноскопию и срезали два полипа. А вообще, он человек здоровый и до сих пор нравится женщинам. Он не знает, что Двойра знает, что он всю жизнь ей изменял. Но это всё в прошлом. Теперь он, слава Богу, состарился и женщины его интересуют не больше, чем игра в шахматы, которая его совершенно не интересует.
“Дорогая Двойра, – в очередной раз писала Марина, – у меня хорошая новость: сегодня утром Мишенька, слава Богу, неплохо покушал. Он выпил целый стакан молока с булочкой и съел тарелку овсяной каши с маленькой плиткой шоколада”.
“Дорогая Марайна, – отвечала Двойра, – старайся давать ребёнку поменьше шоколада; от него бывает запор. Я, например, Джонатану вообще не разрешаю есть шоколад”.
Меня стала тяготить переписка этих любящих родственниц, которые неизвестно кем приходились друг другу. Переводы с русского на английский и обратно требовали интеллектуального напряжения и отнимали всё моё время. У меня не оставалось возможности сходить с женой в кино. Я запустил все работы по дому. Но я не мог прекратить свой переводческий сервис, за который сдуру взялся; это разорвало бы связь Двойры и Марины и причинило им непоправимое горе. Я пробовал задерживать отправку писем, чтобы дать себе хотя бы день передышки. Тогда на меня с двух сторон сыпались тревожные имейлы:
“Дорогая сестра! Что случилось? Мы страшно волнуемся: от тебя уже второй день нет ни строчки!”
Положение становилось безвыходным. После долгих, мучительных размышлений у меня созрел коварный и, признаюсь, бесчестный план. Когда от Марины пришло очередное письмо, в котором она писала “Сегодня утром Мишенька, слава Богу, скушал два стакана кефира и три булочки с маком”, я его не просто перевёл, но и расширил, добавив:
“ Нас, конечно, радует, что ребёнок стал хорошо кушать, но кефир и булочки последнее время сильно подорожали, и мы с трудом сводим концы с концами. Хорошо, что у меня в Америке есть такая замечательная родственница, как ты, дорогая сестра. Мы рассчитываем на твою помощь”.
Двойра перестала отвечать. Это было то, что нужно, но пока только половина дела. Марина продолжала бомбить её тревожными посланиями: “Дорогая сестра! Почему ты не пишешь! Мы страшно волнуемся!” В конце концов, я ответил за Двойру:
“Дорогая Марайна! Извини, что долго не писала. Я очень занята, так как Джонатану надо ежедневно делать компрессы. У нас, при капитализме, медицина ужасно дорогая, а страховка за компрессы не платит. Я надеюсь, что ты, моя любимая родственница, сможешь нам помочь”.
Марина тоже перестала отвечать. Переписка заглохла. Но я хотел окончательно утвердиться в своей победе. Я написал Марине:
“Дорогая сестра! Мне точно известно, что наш прадедушка Залман жил в Одессе. Он был большевиком, служил во время гражданской войны в Красной армии и был лично знаком со Львом Троцким, чем все мы, его потомки, чрезвычайно гордимся”.
Одновременно я написал Двойре:
“Дорогая сестра! Я точно установила, что дедушка моей мамы, то есть мой прадедушка Сидор Моисеевич жил в Воронеже, а не в Одессе. Он ненавидел социалистов и коммунистов и сражался против большевиков в армии Петлюры”.
Я так увлёкся, что начал верить в то, что сочинял. Моё воображение разыгралось. Оно рисовало воинственного прадедушку Марины, который мчался на коне с шашкой наголо, а прадедушка Двойры в это время строчил по нему из пулемёта “Максим”. Притом, это был один и тот же прадедушка. Я вошёл во вкус переписки с самим собой и уже не мог остановиться. Я написал Двойре:
“Дорогая Двойра! Я установила, что у моего прадедушки была только одна дочь, моя бабушка, у которой тоже была одна дочь, моя мама. И никакими двоюродными сёстрами там не пахло. Так что, мы вовсе не родственницы. Извини. Твоя бывшая сестра – Марина”.
Марине, в свою очередь, я написал:
“Дорогая не знаю кто! Я установила, что мой прадедушка был холостяк, и у него никогда не было детей. И вообще, мои предки приехали не из России, а из Венгрии. Так что, мы вовсе не родственницы, а классовые враги”.
Тут в комнату вошла моя жена.
– Ну что, – сказала она, – сколько ещё я должна ждать, чтобы ты починил дверь в гараж?
– Сейчас, сейчас, – сказал я и быстро написал обеим:
“Все мои письма прошу сжечь”.
Жизнь вернулась в свою колею, но совесть мучает меня по сей день.
Добавить комментарий