На краю ночи

Мой самолёт приземлился в два часа ночи, строго по графику. 

Всё прошло подозрительно легко. Пограничник мельком посмотрел паспорт, зелёный коридор обошёлся без досмотра, и уже через пятнадцать минут я стоял среди испуганных узбеков, сбившихся в группы возле колонн.

У стойки такси сидела женщина с лицом из глубоких нулевых: выжженная мелкая химия, перстни на пухлых пальцах и тяжёлый взгляд кассирши.

— Подождите, мужчина. Сейчас всё будет.

Сначала здесь бесит абсолютно всё. Хочется развернуться, купить билет и улететь обратно. После Кипра воздух кажется слишком холодным, асфальт — слишком грязным, а лица вокруг — слишком напряжёнными и деловыми.

Но этот сценарий я знал наизусть. Через несколько часов я подумаю: ничего, жить можно. Через пару дней: всё-таки хороший город, скучал. Ещё через неделю: я остаюсь. 

И так каждый московский отпуск. 

Я никогда не прилетал в Россию просто так. Для каждого возвращения требовалась причина — иначе пришлось бы признать, что меня просто тянет домой. Продать машину. Сняться с воинского учёта. Подписать бумагу, которую нельзя подписать удалённо. На этот раз хватило свадьбы подруги, с которой мы не общались года три. Повод был так себе, но билет я всё равно купил.

Водитель подъехал к выходу. В прошлые приезды таксисты охотно объясняли мне, почему рухнет доллар, кого мы уже переиграли, а кому ещё только предстоит осознать масштаб своей исторической ошибки. Этот же упрямо смотрел на дорогу и ругал налоги.

— Сам хочу свалить, брат, — сказал он. — Достало здесь всё, понимаешь?

Раньше во мне сразу бы поднялось дешёвое эмигрантское злорадство. Не зря, мол, я собирал чемоданы и учил английский, пока вы тут верили телевизору. 

— Понимаю, — ответил я. 

Сейчас мне было всё равно. И чертовски хотелось курить.

Спать же не хотелось совсем — ни когда мы подъехали к дому, ни когда я забирал у таксиста чемодан, ни когда зашёл в магазин на углу за сигаретами. 

— И давно вы круглосуточно работать стали? — спросил я продавца с длинной чёлкой.

— Не знаю. — Он виновато улыбнулся. — Я здесь вторую смену всего.

На вид ему было лет восемнадцать. Худой, взъерошенный, он словно терялся в широкой рабочей жилетке. Я не помнил, чтобы прежде таких молодых ставили на ночные смены. Может, просто не замечал. 

Мама встретила меня у двери. Я обнял её, погладил старого кота и сказал, что рад вернуться домой. Приезжая в Москву, я всегда жил у неё — так было проще. Взамен нужно было заменить лампочку, обновить ватсап и выслушать, что компьютер стал медленно открывать фотографии.

Но это завтра. Всё завтра. Сейчас на столе меня ждали котлета с картошкой и болгарский перец, нарезанный крупными дольками.

Перед прилётом я написал ей: «Купи пива побольше». Мама купила две бутылки — в её представлении «побольше» означало любое количество, отличное от одной.

Я поел, выпил пиво, ещё раз погладил кота и подошёл к окну. За домами светлело. 

Неужели от всего этого так быстро отвыкаешь? От такси дешевле двадцати евро, от ютуба через VPN, от широких тротуаров, запрета на продажу спиртного после одиннадцати и рассвета в три часа ночи?

Я надел куртку и сказал маме, что скоро вернусь. Она посмотрела на часы, но ничего не сказала. Наверное, вспомнила, что мне тридцать пять. Я тоже иногда об этом вспоминал. 

Дом был тот же, двор был тот же, по улице тянулись рельсы, по которым скоро должен был пройти знакомый трамвай; только часть магазинов закрылась, на месте итальянского кафе открылась чебуречная, а цены на витрине выглядели так, словно меня не было не год, а лет пять. В целом же Москва притворялась прежней и делала это довольно убедительно.

Сделав круг по району, я вернулся к знакомому магазину. На этот раз у входа стояло трое: знакомый продавец с айкосом, миниатюрная девушка с тёмными волосами и рослый парень в не к месту дорогом пиджаке. 

— Простите, пожалуйста, — обратился он ко мне с едва уловимым акцентом. — Как вы относитесь к СВО?

Для витиеватой лжи я слишком недавно приехал в Россию.

— На Кипр свалил, дружище.

Девушка глянула на меня с интересом. Парень расслабленно улыбнулся и протянул мне руку. 

— Красавчик. Сам в Лондоне учусь, предки отправили. — Он наклонился к пакету у своих ног. — Пива хочешь?

Он протянул мне банку «Бадвайзера». Я открыл её, быстро отпил полезшую пену и подумал, что даже у зумеров ничего не меняется. 

— Я тут из-за друга, вообще-то. — Лондонец кивнул на продавца. — Учились вместе, а сегодня он контракт подписал, прикинь?

Такие разговоры всухомятку идут плохо, поэтому я снова отпил.

— Не понимает, дурак. — Лондонец вздохнул. — Его же убьют там.

— Да похуй мне, — тихо ответил продавец и затянулся.

Смешно, конечно: единственный трезвый человек на крыльце магазина собирался на смерть. В этом было что-то гладиаторское.

— Для чего тебе туда? — спросил я. — Почему на войну хочешь? 

— Только потише, пожалуйста. — Лондонец оглянулся по сторонам. — Сейчас ещё услышат, настучат.

— Да кому мы нужны, — буркнул продавец и отправил использованный стик в урну.

Я посмотрел на него внимательнее. Большие, почти детские глаза, сутулые плечи, русые волосы падали на лоб. Он совсем не походил на человека, готового спустить курок. 

— Вы на Кипре живёте? — подала голос девушка. — Классно там, да?

Невысокая брюнетка со слегка раскосыми глазами, она выглядела совсем юной.

— Угу.

— Я вот в Грецию хочу очень. — Она вздохнула. — Но визу не дали, представляете? Теперь и не знаю, куда ехать.

— Там хорошо, — ответил я, не зная, что полагается говорить человеку, которому не дали визу.

— Вообще я Россию люблю, — зачем-то продолжила она. — Правда. Даже гимн наизусть знаю.

— Гимн-то? — неожиданно оживился продавец. — Да я на выпускном один его пел. Не помнишь, что ли? Вообще один!

Этого хватило. Девушка, мечтающая о Греции, вытянулась и запела прямо на крыльце: «Россия — священная наша держава…» Продавец тут же подхватил — заметно громче. Перепуганный лондонец шикал на них, размахивая руками, но к припеву сдался и тоже запел.

Минут пять я не вмешивался, пока этот странный хор не затих. 

— Так вы поможете его переубедить? — Лондонец открыл ещё одну банку. — Я ради этого сюда приехал. 

Всё-таки зумеры от нас отличались. Он и правда приехал через ночную Москву в чужой серый спальник, чтобы спасти друга. И не видел в этом ничего героического. 

— Ты что, умереть хочешь? — спросил я продавца.

— Да.

— Сколько попыток суицида было?

— Десять. 

М-да. И даже без паузы. 

— Понятно. Там уже был?

— Был. Волонтёрил месяца три. — Продавец опустил голову. — Товарищ на руках умер. Я вернулся, а дома… короче, обратно надо. 

Отправив пустую банку в урну, я повернулся к лондонцу:

— Уважаю твой порыв, но тут без шансов. Извини.

Тот не сдавался — стал объяснять, что решение глупое, бесперспективное и не принесёт никакой выгоды. Последний аргумент казался ему особенно убедительным. 

Продавец слушал молча. Я хотел спросить, готов ли он убивать. Не умереть — это я понял, — а убивать других, после чего возвращаться домой, здороваться с соседями, спать, вставать по утрам на работу и жить с этим всю оставшуюся жизнь. Вопрос уже почти сформулировался, когда девушка повернулась ко мне:

— А чем вы на Кипре занимаетесь?

Я потянулся в чужой пакет за последней банкой.

— Давай на ты. Я не настолько стар.

— Простите… Ой, то есть прости. Так чем занимаешься?

— Пишу всякое. Рассказы там, повести. 

Вообще-то я работал в HR — много, нудно и к тому времени почти в одиночку. Но незнакомым людям мне меньше хотелось представляться офисным клерком. «Писатель» звучало лучше, хотя никаким писателем я не был: всего-то пара публикаций и большие планы на будущее, особенно убедительные в разговоре с незнакомкой после полуночи. 

— Серьёзно? А что пишешь? — Она откинула с лица прядь. — Я, кстати, на филфак поступила. 

Я принялся рассказывать. Что публикуюсь, что участвую в конкурсе, что работаю над новой повестью. Говорил путано, пафосно, немного через губу. Девушка слушала внимательно, даже слишком. Лондонец уткнулся в айфон, а будущий солдат молча курил, глядя на рассвет над крышами панелек.

После нескольких банок мне хотелось обнять их всех — мажора, приехавшего спасать друга, продавца с десятью попытками самоубийства, девушку, знающую гимн и мечтающую о Греции. Я завидовал их искренности — они не прикрывались иронией и не прикидывали заранее, насколько нелепо будут выглядеть со стороны.

— Жень! Ты где пропадаешь? Я волнуюсь.

Господи, как же мне стало стыдно. Только что я рассказывал поступившей на филфак девушке о творческом псевдониме, публикациях и жизни на Кипре, а теперь за мной пришла мама. За одну секунду взрослый мужчина, писатель и эмигрант снова превратился в сына, который не вернулся домой вовремя.

— Сейчас приду. — Я неловко приобнял её за плечи. — Пять минут.

Она вздохнула, посмотрела на компанию, на банку у меня в руке и пошла домой с лицом родителя трудного подростка. 

— Это твоя мама? — спросил лондонец, оторвавшись от телефона. — Очень милая.

— А моя хочет, чтобы я сдох, — тихо сказал продавец, закуривая новый стик. — Так и говорит: лучше бы тебя там сразу прикопали. Хоть гробовые получу. 

Все замолчали. Мама уже почти дошла до подъезда, её силуэт растворялся в сером рассвете. Минуту назад мне было стыдно, что она выставила меня загулявшим подростком. Теперь этот стыд казался роскошью. Лучше уж так: пусть ищет по ночам, пусть волнуется, пусть позорит перед кем угодно.

Продавцу повезло меньше. Но кто об этом узнает? Если контракт закончится некрологом, в нём не будет ни попыток самоубийства, ни матери с её гробовыми. Только беззаветная любовь к Родине.

— Ладно, мы поедем. — Лондонец снова поглядел в телефон. — Поздно уже. 

К бордюру подкатила глянцевая иномарка. Лондонец пожал мне руку, открыл девушке заднюю дверь и сел рядом. 

— Ты с ним ещё поговори, — сказал он напоследок. — Хороший он парень, хоть и дурак. 

Машина тронулась. Девушка помахала мне через стекло. 

Мы остались вдвоём. Ночь таяла на глазах: по улице звякнул первый трамвай, из подъезда вышел дворник и с грохотом покатил к дороге мусорный контейнер. 

— Удачи тебе, — сказал я, понимая всю бесполезность этого слова.

— Ага. — Он бросил окурок в урну. — Заходи, если пива захочешь. После одиннадцати тоже продам.

Ещё несколько ночей я встречал его за прилавком. И каждый раз хотел спросить, не передумал ли он, когда уезжает. Но в магазине всегда находился кто-то ещё: загулявшая компания, курьер, пьяный мужчина, долго выбиравший сигареты. Да и вообще, какое мне дело? Он не просил помощи, не набивался в друзья. Так я себе объяснял, расплачивался и уходил.

На следующей неделе за кассой сидел другой. Я спросил, где парень с длинной чёлкой.

— А я откуда знаю? — Продавец пожал плечами. — Первую смену здесь работаю.

Свадьба прошла скучно. Я чеканил приторные тосты, подруга плакала на первом танце, жених слишком много выпил. Всё это стёрлось. А парень, чьего имени я так и не спросил, остался. 

Я же вернулся на Кипр.