Прочла летом увесистую книжку Натальи Громовой и Татьяны Поздняковой «Шкловские: семейные хроники (М., АСТ, 2025,541 с.) Но пишу я не рецензию на эту очень хорошую и нужную книгу, а хочу уловить некоторые мысли, которые она у меня вызвала. А если книга заставляет о чем-то задуматься, - это уже знак качества…
В первую очередь, мысли о самом Викторе Шкловском, который, конечно же, в центре своего разветвленного семейства.
Практически на всех фотографиях он улыбается, и понимаешь, что это не бессмысленная «голливудская» улыбка, что за этим некая философия жизни. Да, вот этот улыбающийся Шкловский (а «настоящие» литераторы для обыденного сознания должны быть не просто серьезны, а лучше - угрюмы), которого я впервые увидела на экране телевизора первокурсницей филологического факультета , - совсем уже старый, круглоголовый и действительно улыбающийся, правда, уже чуть усталой, но все еще обворожительной улыбкой и говорящий какие-то отдельные , не совсем ясные фразы, которые все вместе буквально завораживали. Он читал на телевидении лекции по литературе. Было в лекторе что-то магическое. И по «гамбургскому счету», о котором он в эпоху размытых и извращенных критериев всем напомнил,- было ясно, что это человек высокого полета.
Можно понять известного деятеля Серебряного века, который случайно разговорился с первокурсником Шкловским в трамвае и был так потрясен, что пригласил его пообщаться с собственным сыном, чтобы тот стал похож на него. Боюсь, что юный Виктор задания не выполнил. Чтобы стать похожим,- надо было родиться Шкловским!
А улыбка? Откуда она в годы (по сути, все сплошь!), когда было не до улыбок?! Репин, увидев гимназиста Шкловского, счел его похожим на Лермонтова и таким изобразил. В «лермонтовском» случае - это улыбка скрытого отчаяния, полного неверия в жизнь, которая «такая пустая и глупая шутка». Но это далеко не все, что было в улыбке Шкловского! Есть в ней и первоначальная «наивная» радость бытия, как у архаичных греческих кор (девушек), украшающих Эрехтейон. Но и это не все. Есть в этой улыбке некое артистичное, мужественное, бесконечно живое начало, присущее Виктору Шкловскому в реальной жизни и делающее этого невысокого , лысого и дурно сложенного человека с неприметными чертами лица удивительно обаятельным и неотразимым для женских сердец!
Помню, как меня, уже много читавшую про «формальную школу» и ОПОЯЗ, при первом знакомстве по телевизору,- неприятно поразило, что рассказчик все время кается в том, что написал в молодости. Когда-то он за это сильно пострадал, но теперь-то, в 70-х , можно было не каяться!
Сейчас я думаю, что это был способ какого-то «непрямого» разговора с самим собой и со слушателями, попытка «остранения» (изобретенное им удивительное словцо - термин!), оживления в душе старого, которое вновь становилось жгучим, все еще спорным, удивляющим, а следовательно актуальным не только для творца, но и для его читателей!
Вот я и вышла на эту его «непрямую» манеру говорения, которая так меня с первого разу поразила! Потому что искусство - это не пересказ увиденного и случившегося, что мы, кстати, постоянно встречаем в современной прозе, а какой-то поворот к противоположному, к неизвестному и вызывающему поэтому особый жгучий интерес. Вспоминаются «Zoo, или Письма не о любви» Шкловского, которые я первокурсницей читала в Ленинке, в сущности, не зная толком, что у него там было (или не было) с Эльзой Триоле.
Единственное, что я понимала, что эти письма все пронизаны любовью, что они именно о любви,- и это действовало гораздо сильнее, хотя автор говорил по видимости о чем-то другом… Мне кажется, что и все «теоретические » писания Шкловского построены по этому, вполне художественному принципу, как оказалась втянутой в эту же отчаянную историю и его собственная единственная жизнь.
Поражает, как он сумел оторваться от прекрасной и чтимой им жены Василисы Шкловской-Корди и дочери Варвары (Обожаемый сын Никита погиб на войне, возродившись гораздо позже во внуке Никите) и в конце концов соединиться с любимой, но стервозной и изменчивой Серафимой Суок (былой подруги Олеши, вдовы репрессированного Нарбута). В этом тоже ощутимо то желание преображения собственной жизни, изменения привычного видения и знания, о котором он толковал, говоря об искусстве.
Но как жил этот громкий и яркий человек, «скандалист», по определению Вениамина Каверина, в послереволюционные годы, когда был репрессирован старший брат и многие друзья и соратники? Конечно, пришлось притихнуть и порой говорить какой-то преувеличенный абсурд - мол, Россия не родина слонов, а родина мамонтов! Но известны и его «взрывы», бурные эксцессы - проявления вулканического темперамента.
Положим, наговорил кучу обидного для слуха Герберта Уэллса при его торжественном приеме у Горького, в бешенстве прервал Андроникова в его речи в Доме литераторов к десятилетию смерти Юрия Тынянова, когда тот коснулся «идеологических ошибок» замечательного литератора - ближайшего друга Шкловского. Между прочим, в «Вопросах литературы» давно опубликована захватывающая переписка троицы друзей- Шкловского, Тынянова и Эйхенбаума (1984, № 12).
Но существует мнение, идущее еще от ученика Шкловского Аркадия Белинкова, что Шкловский «сдался». Мне кажется, что это неправда. За освобождение того же Белинкова он мужественно боролся, писал письма «по начальству». Причем в письме к Константину Симонову он не защищает ученика от мифических обвинений, а просто пишет о его таланте. Нужно спасать талант! Вот, что было важно Шкловскому и что было совершенно безразлично «политизированным» чиновникам.
Ошибался, порой трусил? Вспоминается случай с Пастернаком и в какой-то провинциальной газетке осуждение его заграничной публикации. Да! Но пусть первым бросит в него камень тот, кто без греха. Завет Христа, между прочим.
Уже за то, что они вдвоем с Василисой были почти единственной надеждой и опорой для бездомных и нищих Мандельштамов, - многое можно ему простить. Чувство внутренней правоты, присущее в русской культуре Карлу Брюллову и Кипренскому, Ахматовой и Мандельштаму,- было в высшей степени ему свойственно. Но, повторяю, это вовсе не значит, что в реальной жизни Шкловский не ошибался. Не ошибаются только такие твердокаменные люди, как чеховский доктор Львов из «Иванова» с его правильной «прописной» моралью…
В реальной жизни все неоднозначнее, мучительнее и сложнее. И тут у Шкловского своеобразное «непрямое» говорение, какие-то парадоксальные сдвиги смыслов и энергий, которые помогают отыскать правду. Это «непрямое» говорение искал в своей замечательной «Психологии искусства»( написана в конце 20-х годов, опубликована в 1965) Лев Выготский, говоря о «противочувствии», а еще раньше о странной магии бытия, когда для всего живого, в том числе и для человека,- привлекателен как полюс жизни, так и полюс смерти («Эрос и Танатос»), писал в своей гениальной философской книге Зигмундт Фрейд («По ту сторону принципа удовольствия», 1920).
В разных аспектах жизни и культуры эти «магические» творцы искали не «прямые ответы», а парадоксальные переплетения противоположностей, толстовскую «энергию заблуждения», реакцию «остранения», которые открывают гораздо более глубокие пласты правды…
Думаю, что такие люди, как Виктор Шкловский оправдывают свою эпоху, показывая ее масштаб и грандиозные человеческие возможности. Само их существование говорит, что и в тяжелейшие времена можно сохранить в себе самое драгоценное. Причем одной из этих не утраченных драгоценностей Виктора Шкловского - и была, как мне кажется, его удивительная улыбка!
Вариант статьи опубликован на «Литературном Портале» Литературной России от 14 августа 2026 года.
Добавить комментарий