— А я вот всю валюту ещё в Вене, в аэропорту, потратил, пока багаж ждали, — нахмурившись, заметил Гоша. — Все девяносто долларов, что тогда советскому человеку в дорогу поменять разрешали.
И замолчал, вроде как припоминая…
Праздновали десятилетие приезда в Америку. Застолье шумело, никто уже ни на кого не обращал внимания, но Гошину сентенцию услышали.
Сеня уже давно перестал различать, кто именно что вспоминает: Вена, Рим, ХИАС, первые квартиры, первые штрафы за парковку — за десять лет всё это слилось в обязательный юбилейный ритуал. Обычно к этому моменту Сеня впадал во внутреннюю спячку. Но Гошина фраза про валюту заставила его встрепенуться.
— Так багаж-то ведь быстро на карусель выбрасывали, от силы минут двадцать-тридцать, — припомнил кто-то из гостей.
— Долго ли умеючи! — широко улыбнулся в ответ Гоша. — Я ведь, можно сказать, за эти минуты всю свою эмиграционную мечту успешно реализовал. Досрочно!
И, поколебавшись, добавил:
— Так вот с тех пор и не знаю, что я тут делаю… Всё деньги, деньги, а мечты новой нет.
— Так на что же вы там деньги потратили? — неосторожно поинтересовалась Зина, в прошлом искусствовед, а ныне заведующая ночной сменой в корейской бане. Как и у всех высокообразованных барышень, Гоша вызывал у неё повышенный интерес и утопические надежды на устройство личной жизни.
— Понимаете, Зинаида Дмитриевна, — бросив на Зину быстрый всеохватывающий взгляд и, по-видимому, оставшись удовлетворённым предварительным осмотром, начал рассказывать Гоша:
— У нас в НИИ, где я работал, промеж учёных годами не утихали жаркие споры двух направлений научной мысли. Доходило до взаимных оскорблений и даже рукоприкладства…
— Так что же на Учёный Совет не вынесли? — перебил его очнувшийся от приступа глубочайшей застольной скуки Сеня. — У нас там в Союзе вроде два направления долго не сосуществовали. Известно ведь, что Боливар не вынесет двоих!
— Ты, Сеньчик, понимаешь всё правильно, — легко согласился Гоша. — Только уж больно деликатен предмет спора был, для Учёного Совета неподходящий. Вот профком, тот — да, вмешивался, и не раз. Особенно, помнится, когда Донцов, доктор наук из соседнего отдела, моему завлабу бланш под глазом поставил и душить его пытался.
— Да вы горели на работе! — польстила Зина.
— Ну да, дебаты кипели, интриги плелись, фракции создавались и распадались, — важно кивнул Гоша.
— Главное, что аргументация велась при полном отсутствии экспериментальной базы, — продолжил он, всё более оживляясь. — Чистая теория! Что, ясное дело, никак не мешало непримиримости позиций.
— А о чём спорили-то? — поинтересовался Сеня просто потому, что больше интересоваться за этим столом было нечем. — Ты ведь в НИИ по автоматизации работал, верно? Так там теория вся на математике основана. Составил модель, посмотрел, как она с выбранным критерием работает, ну и всё. Математика, она ведь наука точная, о чём спорить-то?
— Да там, Сеньчик, всё не так просто было, — начал объяснять Гоша. — Сложились две школы. Итальянская — это после стажировки нашего замдиректора по науке на «Оливетти», в Турине. Ну и, соответственно, японское направление, — это после того, как моего завлаба на конференцию в Киото пригласили. Правда, ни в какое Киото он, ясное дело, не поехал. Его в Первый отдел затаскали, да и партком вдогонку строгача вкатил. А поехал в Японию всё тот же замдиректора… Но это уже другая история, я отвлёкся.
— В общем, теоретических школ там у нас было две, — продолжил крепко выпивший Гоша, окончательно входя во вкус «охотничьих рассказов».
— Это понятно! — нетерпеливо перебил его Сеня. — А расходились-то в чём, о чём спорили?
— Ну, это не вопрос — конечно же, о прекрасном, о женщинах! — сладко жмурясь и поглядывая на Зину, ответствовал Гоша.
— Ну конечно же, — впадая обратно в меланхолическую скуку, вздохнул Сеня. — О них, о музах науки, о чём же ещё?!
— Вот прямо-таки роковые женщины в вашем НИИ обитали, — удивилась Зина. — Буквально страсти-мордасти вокруг них кипели.
— Да нет, не о них спорили, — поморщился Гоша и даже как будто обиделся на низкий уровень постановки вопроса. — О них-то чего спорить? Наших мы, можно сказать, знали эмпирически. С ними-то что… Какие проблемы? Наливай да закусывай. А тут речь шла о сравнительном анализе двух великих мировых школ.
— Каких ещё школ? — насторожился Сеня, уже было отвлёкшийся от разговора.
— Итальянской и японской, — с достоинством произнёс Гоша. — Донцов, например, стоял за итальянскую школу. Горячность, темперамент, Ренессанс, Моника Витти, не говоря уже о Джине Лоллобриджиде как о самостоятельном направлении. Плюс амплитуда, частота, резонанс, — весь набор аргументов. Причём сам он дальше Монголии сроду не ездил, да и то, кажется, в составе профсоюзной делегации по обмену опытом.
— А японское направление? — спросила Зина, уже не скрывая интереса.
— Японское направление было тоньше, — сказал Гоша. — Там аргументация базировалась на загадочности, дисциплине, техническом совершенстве, изяществе и миниатюризации. Особенно на миниатюризации, отчего споры о допусках и посадках временами принимали совершенно ненаучный характер.
— И всё это, надо понимать, без единого живого объекта исследования? — оживился Сеня.
— Вот именно! — обрадовался Гоша. — В том-то и трагедия советской науки. Теоретическая база мощнейшая, страсти кипят, школы борются, а эксперимент поставить негде — не дают!
— Кто это тебе, Гошенька, не даёт? — участливо, но с явным недоверием спросили с дальнего конца стола, и все засмеялись.
— Смех смехом, как говорится, а как же вы, дорогуша, в Вене так быстро валюту потратили? — солидно поинтересовался Рувим Наумович, незаменимый в эмигрантском сообществе советник по финансовым, налоговым и прочим денежным вопросам.
— Да-да, и при этом ещё и эмиграционную мечту реализовали, — вставила на глазах мрачнеющая Зина. — За полчаса. С техническим совершенством.
— И резонансом, — заметил кто-то, и все опять засмеялись.
Застенчивым Гоша не был от рождения, а, повзрослев, успешно избавился и от рудиментарных остатков этого так мешающего мужчине качества. Однако, видя такое пристальное внимание к своему околонаучному прошлому, а также намечающееся падение реноме в глазах Зины, он махнул рукой, пробурчал что-то вроде «Да ну вас…» и пошёл перекурить. За ним потянулись гости мужеского пола, в том числе и некурящие. Впрочем, некоторых с полдороги вернули жёны.
Оказавшись в мужском кругу, Гоша перестал мяться и перешёл к фактической стороне дела. Рассказ его быстро стал напоминать разговор лётчиков, обсуждающих воздушный бой: слова требовались только для связки, главное же передавалось руками, мимикой и энергичными междометиями.
Тут к разбору полётов присоединился несколько задержавшийся за столом Рувим Наумович. Раскуривая любимый «Казбек» — источник неизменного удивления и даже зависти — он ласково обратился к Гоше, уже задыхавшемуся от собственного головокружительного рассказа-пантомимы:
— Позвольте мне, голубчик, взглянуть на всю эту научную фантасмагорию с точки зрения экономической. Поверьте, уж мне, старому финансисту, который и женских чар никогда не чурался, что девяносто долларов — это ну никак не тянет на маломальскую экспериментальную базу, а максимум на предварительную консультацию.
Гоша насупился, но авторитет оппонента был велик, поэтому, поколебавшись с ответом, он решил перевести разговор на другую тему:
— Вы вот всё про деньги да про деньги, Рувим Наумович. А я давно спросить у вас хотел — почему «Казбек», а не, скажем, «Беломор»? Или вообще не папиросы, а, скажем, «Мальборо»?
— Молодой человек, — сказал Рувим Наумович, с наслаждением выпуская первую струю сизого дыма. — «Мальборо» — это, простите, реклама. Красный конь, шляпа, прерия, ковбойская дурь для впечатлительных. «Беломор» — это уже не реклама, это судьба. Его курят не потому, что хотят, а потому что жизнь сложилась определённым образом. А «Казбек», позвольте заметить, это культура.
Он бережно постучал папиросой о край пепельницы, как профессор указкой о кафедру.
— Вы, Гоша, человек, не чуждый науке, и должны понимать разницу между внешним признаком и внутренним содержанием. В «Казбеке» мешка другая. Сортность другая. Тяга другая. Дым, если угодно, иной социальной природы. Там вам и ориентальные табаки, и тонкая нарезка, и аромат не казарменный, а, я бы сказал, воспитанный. А «Беломор» — он, конечно, тоже табак, но табак прямого действия: взял за горло, ударил в грудь, напомнил о пятилетке — и погас.
— При чём тут пятилетка? — буркнул увядающий Гоша.
— А при том, дорогуша, что с женщинами ровно так же, — ласково пояснил Рувим Наумович. — Нельзя судить по пачке. На пачке может быть написано всё что угодно: Италия, Япония, Вена, международный транзит. А внутри, извините, может оказаться совсем другая нарезка и даже вовсе не тот товарный сорт, за который вы как неопытный потребитель заплатили свои последние девяносто долларов.
Мужчины одобрительно загудели.
— Так что с экономической точки зрения, — продолжал Рувим Наумович, поддерживая тон финансово-табачной экспертизы, — ваш эксперимент, несмотря на всё моё уважение к вашему исследовательскому энтузиазму, вызывает серьёзные сомнения. Во-первых, бюджет явно недостаточен. Во-вторых, выборка ничтожна. В-третьих, национальная принадлежность объектов, насколько я понимаю, устанавливалась вами на глазок, в условиях эмоционального возбуждения, языкового барьера и острой валютной ограниченности. Это, голубчик, не эксперимент на докторскую. Это курсовая работа на троечку.
— Ну уж позвольте, — вскинулся Гоша, — насчёт товарного сорта это вы зря. Настоящая итальянка! Во-первых, глаза. Во-вторых, формы — как у Софи Лорен. В-третьих, она так сказала «чао», что у меня вся теоретическая база встала на место. И с ней её подруга, японка: маленькая, аккуратная, улыбается, кланяется, и всё — с таким техническим совершенством, что сомнений не оставалось. Вдвоём они, можно сказать, закрыли со мной вопрос экспериментально — и в совместном, и в раздельном режиме.
— «Чао», голубчик, в Вене мог сказать кто угодно, — мягко возразил Рувим Наумович. — Даже венгерка. Особенно за девяносто долларов. Да и кланяться, дорогуша, в сфере обслуживания умеют не только японки, — добавил он. — Особенно если клиент не знает языка и платит не торгуясь.
— Чёрт, похоже, тебе, Гоша, надо начинать всё с начала и на более серьёзной основе, — подначил один из участников этого коллоквиума.
Посмеялись, переглянулись и начали гасить окурки в пепельницах.
К столу «курильщики» вернулись, старательно делая вид, что ничего не случилось, но при этом отводили глаза в сторону. А там, за столом, шёл неспешный разговор о музее Дали во флоридском Петербурге. Все вежливо слушали подробный рассказ Зины, в глубине души ей сочувствуя.
Сеня как номинальный хозяин застолья оставался с дамами и фракцией подкаблучных мужей, в курилку не ходил и потому фактической стороны дела не знал. Зато он видел лица вернувшихся мужчин, их виноватую бодрость и то, как они избегали смотреть на Зину. Этого было достаточно.
— У меня к тебе один вопрос, — обратился к Гоше Сеня. — Дело прошлое, но, зная то, что ты знаешь сегодня, к какой научной школе ты бы теперь примкнул, итальянской или японской?
Зина закусила губу и побледнела. Все посмотрели на Сеню с осуждением.
Однако недаром Гоша слыл непревзойдённым покорителем как дамских сердец, так и прочих частей организма, воспетых в курилках, но стыдливо обойдённых великой русской литературой. Он выдержал паузу, вздохнул, посмотрел на Зину и сказал:
— Ни к той, ни к другой, Сеньчик. Ну их, эти научные школы. Всё это ошибки молодости. Методологические.
И, горько покачав головой, уверенно «доиграл» сцену, медленно, как бы для себя, заметив:
— Техника… Что техника — дело наживное. А резонанс — он и в Африке резонанс. Но вот человека, который рядом с тобой, утром хочется человеческим именем назвать. Например — Зина…
За столом воцарилось молчание. Зинаида Дмитриевна опустила глаза. Потом зачем-то поправила салфетку, хотя салфетка лежала совершенно правильно.
— Ловко заходит! — думали мужчины. — И ведь опять поверят. Похоже, экспериментальная база у него сегодня ещё пополнится…
— Все мужчины — такие скоты! — думали женщины. — Но этот, может быть, не совсем?
— Насчёт человеческого имени — это он Стриженова в «Миссии в Кабуле» цитирует, — меланхолично отметил про себя Сеня.
Известно ведь, что женщины доверчивы именно в тех случаях, когда доверять никак нельзя, а мужчины, наоборот, особенно убедительны тогда, когда сказанное ими находится от правды бесконечно далеко. Поэтому, когда к концу вечера Гоша предложил Зинаиде Дмитриевне подвезти её домой, та немного помолчала, сказала: «Ну, если вам всё равно по дороге…» — и согласилась.
Сеня проводил их взглядом и подумал, что в старых советских фильмах всё-таки была страшная сила. Особенно если цитировать их вовремя.
Добавить комментарий