К 100-летия со дня рождения поэта Лазаря Шерешевского (1926 - 2008 гг.)
Этот текст я писала накануне знакового времени - празднования Нового года. Перед глазами нарядная елка с веселыми огоньками и разнообразными украшениями. Невольно обратила внимание на два расписных шарика. За счет солидного возраста им отведено почетное место. Они украшали елку в далекую ночь, которая навсегда поселилась в памяти. Тогда все и началось...
Идея собрать многочисленных родственников принадлежала моей маме. Если учесть, что у нее было восемь братьев и сестер с потомками, возникли проблемы с их размещением. По тем временам у нас была просторная отдельная квартира из двух больших комнат, но не хватало предметов мебели. Стол и стулья пришлось занимать у соседей. Словом, работы нам с мамой и моему мужу Илье хватало. К тому же, туда-сюда бегал требовавший внимания наш пятилетний сын.Тем не менее, было уютно, душевно и весело.
В числе гостей оказался незнакомый молодой человек. - “Это Лазарь Шерешевский - сын моей двоюродной сестры Анны Ефимовны - по-домашнему Аннушки. Он приехал из Горького. Между прочим, пишет стихи”, - так представила его мама. В свою очередь, новоявленный родственник пояснил: - “Мое употребляемое имя - Люсик. Так меня и называйте”.
Честно говоря, в предновогодней суете мне было не до нового родственника.
В качестве развлечения я задумала небольшой спектакль. С этой целью одолжила у коллеги несколько самодельных кукол во главе с изображением Александра Блока. Скатерть превратилась в занавес, а кукла в образе поэта в стихах поздравляла с Новым годом.
После окончания представления ко мне подошел Люсик, похвалил за идею с Блоком, а потом взял за руку и молча потянул в темную прихожую. Несмотря на то, что несколько минут назад впервые увидела родственника из Горького, оказалась наедине с ним в укромном месте. В темной прихожей, поодаль от застолья с голосами, звоном бокалов и десерта, в окружении груды шуб и пальто, мы некоторое время целовались. Для меня это был неподвластный логике поступок, минутный гипноз, а потому плохо соображала. Судя по всему, обаяние Люсика на короткое время отключило разум. Что касается инициатора откровенной сценки, то он подытожил ее так: - “Будем считать нашу близость новогодним подарком друг другу и началом семейной дружбы”.
С дружбой он не ошибся. В дальнейшем так и произошло. От памятной новогодней ночи потянулись годы нашего общения. Как следствие, у меня накопился архив Шерешевского, включающий сборники его стихов с автографами, письма, фото, а память хранит наши душевные телефонные разговоры.
При том, что с ранних лет его сопровождали драматические события, ему не были свойственны унылость и скрытность. Экстраверт, но без излишней болтливости, а с живостью ума, охотно делился со мной происходившим с ним. Аналогично он был открыт с близкими друзьями.
Лазарь Шерешевский родился в Киеве в трудовой семье, где был единственным ребенком. В начале ХХ века в городе происходили еврейские погромы. Его родители, в ту пору подростки, укрывались в подвалах. Впоследствии отец Люсика работал бухгалтером на заводе. Будучи образованным человеком, он хорошо знал русскую литературу и прививал сыну интерес к ней. Какое-то время Аннушка училась в гимназии с родившейся в Киеве Голдой Мейер, впоследствии премьер-министром Израиля. Затем училась на юридическом отделении Киевского Университета. Всю жизнь она работала в библиотеках.
Люсик пошел в школу в семь лет. До подросткового возраста у него было счастливое детство. В 1938 -м году его отец был объявлен “врагом народа” и расстрелян. Убийство отца изменило атмосферу в семье и существенно повлияло на будущее сына.
В шестом классе он подружился с одноклассником Эмкой Манделем, ставшим его близким другом. Школьники начали сочинять стихи и делиться ими. Они гуляли по знакомым улицам Киева, на ходу рифмовали, посещали литературные объединения и мечтали о поэтическом будущем. По словам Люсика, их подогревала поэзия Серебряного века во главе с Александром Блоком. Их споры касались творчества Пушкина и Маяковского. Уже тогда подростки выбрали поэзию в качестве главного дела жизни.
В дальнейшем так и произойдет. В этом творческом процессе Эмка Мандель станет известным поэтом и прозаиком Наумом Коржавиным.
Спустя три года фашистская Германия напала на Советский Союз. Первые дни войны Люсик описал в письме ко мне. - “Мой дядя жил в Белоруссии, в городе Бобруйске. Узнав утром 22 июня 1941-го года о бомбежке Киева, он прислал нам тревожную открытку. Но он, - да и мы, - не мог знать, что немцы окажутся в Бобруйске раньше, чем в Киеве.
Больше никаких сведений о нем не было…”
Вскоре Киев стал прифронтовым городом. Началась эвакуация. Анна приняла решение: надо уезжать. К тому же, ее уволили из института, где она работала. Если бы они остались в Киеве, то стали бы жертвами Бабьего Яра.
Они бежали втроем - Анна, бабушка и пятнадцатилетний Люсик. По дороге происходили остановки, в числе которых деревня Быковы Хутора, где троих определили на работу в колхозе. Вскоре Люсик заболел малярией и попал в больницу. В деревне Аннушка вновь приняла решение: надо ехать к брату мужа в Богородск, небольшой город в Новгородской области. И они двинулись вперед... Там нашли кров, но было голодно. Параллельно с учебой в школе Люсик работал на кожевенной фабрике и занимался репетиторством. После Богородска следовали другие места и работы… В итоге семья добрались до г. Горького, где мальчик продолжал учиться в школе и работать, а затем стал студентом Учительского института. Тогда же он начал публиковать свои стихи в местной прессе.
Обладая цепкой памятью, Люсик рассказывал мне об их передвижениях, в ходе которых его не покидали рифмы.
В восемнадцать лет он был призван в армию и отправлен на фронт, где служил в гвардейской дивизии минометчиком. А там - зимой палатки, землянки, продувная шинель, обмотки в кирзовых сапогах. Как следствие, у него начался фурункулез. Спустя три десятилетия Люсик вспомнил фронтовую жизнь:
Вода в обмотки натекла,
Обмотки одервенели,
И ни защиты, ни тепла
В моей потрепанной шинели.
Вскоре он получил ранение, осколок застрял под лопаткой; на операционном столе чудом выжил.
Особый отдел части зорко следил за сыном расстрелянного “врага народа”. К нему приставили солдата в роли “подсадной утки”. Он доносил о якобы антисоветской пропаганде Шерешевского среди фронтовиков. И процесс пошел... Начались бесконечные допросы.... Непосредственно с фронта он был отправлен в тюрьму. Камеры сменяли друг друга. Восемнадцатилетний парень отрицал свои “преступления”, не подписывал обвинительные протоколы. В конце концов, восемь лет - лучшее жизненное время - провел в изоляции.
Не случайно стихи Шерешевского пронизаны фронтом, арестом, тюрьмой, лагерем и ссылкой.
В ссылке его избранницей стала Геля (Гелия Михайловна Николина), его ровесница. Во время войны она работала медсестрой в воинской части. В Салехард Геля приехала по распределению после окончания Московского библиотечного института. Родственников у нее не было. Образованная, активная, спортивная девушка занималась водным и лыжным спортом. В Горьком, куда они возвратились после окончания ссылки Люсика, она работала в институте информации. По стечению обстоятельств, ее коллегой была моя хорошая знакомая, которая по достоинству оценивала ее человеческие и деловые качества - называла душевным, искренним человеком. Такую же оценку давала моя мама, дважды посетившая семью Шерешевских.
В Горьком Люсик прожил около двадцати лет. Он закончил историко-филологический факультет Университета, принимал активное участие в литературной жизни города, был принят в члены Союза писателей СССР. Там вышли три его сборника стихов.
Брак Люсика и Гели завершился разводом, инициатором которого стал он. Хотя они продолжали общаться и их отношения перетекли в дружбу, она тяжело переживала расставание. К сожалению, в результате тяжелой болезни досрочно ушла из жизни.
Он не скрывал свою вину перед ней. С его слов я знала их историю их историю, и у меня сложилось мнение относительно этого союза: - ”Вы молились разным богам: Геля с терпеливым постоянством молилась тебе, а ты поэзии”. На мою реплику он не ответил, что подтверждает справедливость такой оценки их брака.
В нашей переписке и разговорах Люсик иногда применял по отношению к себе понятие “непутевый”. При этом не был ни злобным, ни завистливым; наоборот, обладал душевной расположенностью к людям. Не случайно они к нему тянулись.
Я не встречалась с Гелей, зато моему мужу Илье довелось с ней общаться. Этому способствовали драматические обстоятельства. Однажды, когда я находилась с детьми на даче, она внезапно появилась в нашей ленинградской квартире - пришла за помощью. Тем летом группа туристов совершала путешествие на лодках. (Не по Ладожскому ли озеру?) Одна из лодок потерпела аварию и затонула со всеми вещами. Ей удалось добраться до Ленинграда, откуда связалась с Люсиком, который дал ей наш адрес. Илюша снабдил ее всем необходимым, после чего она благополучно вернулась в Горький.
Семейная родословная годами звучала в процессе нашего с Люсиком устного и письменного общения. У его мамы Анны Ефимовны были многочисленные двоюродные братья и сестры. Поскольку он интересовался их судьбами, специально для него в 1997 году я составила биографию каждого из известных мне. В ту пору у нас с ним еще не было компьютера. Рукописный текст (100 стр. с фото) под названием “Девять писем троюродному брату” я отправила ему из Америки в Москву через мою подругу Инну Григорьевну Горбачеву. В ответ получила от него такое письмо:
Москва, 19 мая 1998 г.
Милая Таня!
Инна Григорьевна, - дай Бог ей здоровья! - доставила мне и твои письма, и прекрасные очерки о поездке на Мичиган, и - главное - твои “троюродные письма” о представителях нашего общего рода. Все это я с удовольствием, доставленным твоим литературным талантом и непринужденностью слога, прочел и дал почитать моей дочери Деборе и нескольким друзьям. Всем очень понравилось. Так что ты можешь смело включаться в литературу русского зарубежья. Сердечно благодарю тебя за труд; я намереваюсь прочитать его тут в литературном салоне, где читают еврейские родословные. Обнимаю вас всех.
Люсик.
Инна Горбачева играла роль связующего звена между нами. C ее помощью вместе с письмами я отправляла Люсику витамины и лекарства. В результате они подружились. После очередного визита к нему в разговоре со мной она вспоминала его маленькую холодную квартиру и скромный холостяцкий образ жизни. В свою очередь, он упомянул холодный пол и другие недостатки своего жилища. Жизнь приучила его к аскетизму.
Стихи были говорящей натурой Шерешевского. По ним можно изучать его биографию с переменой мест и настроения. В них переплетены грусть с осознанием собственных ошибок, происходящее в стране, ирония, юмор. Рифмы сопровождали его постоянно. О многом говорят места их появления - детство в Киеве, арест на фронте, Бутырская тюрьма, ссылка в Заполярье - Кубаево, Бескудниково, Салехард, после освобождения Горький, многочисленные поездки по стране, в итоге Москва, визит в Америку.
Сперва была трагедия войны,
Потом - тюрьмы трагедия. А дальше
Жанры так нелепо смещены,
Что подлинность не отличить от фальши.
Не случайно в сборнике под названием “Две зоны” один раздел состоит из стихотворений, написанных юношей - почти мальчиком - в заключении. Там его преследовала тень поэта, расстрелянного в 1921-м году, и не покидало ожидание смертного приговора:
Машет тонкопалую рукой
Мне кровавый призрак Гумилева.
Стукнет в капсюль спущенный боек, -
И за все, что душу пропитало,
Я последний получу паек -
Девять грамм горячего металла.
1944 г. Подвал контрразведки
Что осталось мне, - цепи дней
Или пули - пчелы укус?
Только чувствую все сильней
Неиспробованного вкус.
1944 г. Бутырская тюрьма
Воркута, Воркута, Воркута!
Ни ствола, ни пенька, ни куста.
Тундры тягостная немота,
Шестимесячная темнота.
1948 г. Эшелон, Печора.
Люсик говорил мне, что те дни превратились для него в испытательный полигон; он боялся сойти с ума. Верными защитниками стали стихи, помогавшие ему пройти тюремно - лагерный путь выживания; его мозг постоянно работал в этом направлении. К сожалению, ссылка в Заполярье обернулось болезнью, растянувшейся на годы. Она заявила о себе в Салехарде. Впрочем, эту тему он не развивал. Он не жаловался, если упомянал недуг, то вскользь. Но с годами он все чаще находился в больнице.
Несколько раз жизнь разводила Шерешевского и Эмку Манделя. В 1944 году, когда Люсик после тюрьмы находился в лагере, Эмка прислал ему посылку со “стратегическим запасом” - буханкой хлеба и двумя банками американской тушенки. По тем временам подобная еда считалась богатством. Спустя три года Мандель был арестован и отправлен в Сибирскую ссылку на семь лет. Таким образом, он разделил судьбу друга. По этому поводу Люсик сказал мне: - “Мы с Эмкой еще раз стали однокашниками”.
Из ссылки вернулся уже Наум Коржавин*. Друзья встретились в 1955 году - через четырнадцать лет с момента разлуки в Киеве.
Меня всегда удивляла сила духа мягкого по натуре Люсика, прошедшего через сталинские застенки и не озлобившегося. Наперекор обстоятельствам он оценивал происходящее вокруг с долей иронии. Подтверждение тому цикл миниатюр под названием “Микроэпохалки”. Они написаны в 90- е годы:
Распад
С войной холодной мир расстался,
Однако вряд ли стал добрей:
Железный занавес распался
На множество стальных дверей.
Ветви
Гадали мы, как сделать жизнь новей,
Каков закон, где право и в чем сила…
Теперь у власти множество ветвей, -
Ну, хоть одна б из них плодоносила!
Помимо оригинальных работ Шерешевский длительное время занимался переводами стихов поэтов союзных республик. С этой целью ездил по стране - побывал в Прибалтике, на Кавказе, в Поволжье… В числе переведенных им поэтов такие известные имена, как А.Сулейманов, Э.Межелайтис, К.Кулиев, С. Шахмурзаев, Ю.Марцинкявичюс… По этому поводу он писал мне: - “Мои собственные книги долго не выходили по разным причинам, и я в течении почти 20 лет занимался стихотворными переводами. Вышло около 50 книг, где эти переводы были. А затем атмосфера стала более благоприятной”.
Киев - город своего детства - он посетил спустя четверть века. Дом на Саксаганской ул. пережил войну.
Годами нас разделял Атлантический океан. Внутренним взглядом я отмечала изменения в его жизни. В какой-то момент в разговоре появились тревожные ноты с ключевым словом “больница”. Будучи благодарным человеком, он добрым словом упоминал присутствующих рядом дочь Дебору, Инну Горбачеву, близких друзей, включая Валентину Попову с их конкретной помощью. Я мысленно представляла его в скромной квартире. К сожалению, моя помощь была ограниченной.
В его последнем сборнике стихов” Неглубокий старик” (2000 г.) есть такие строки:
Продлись, о жизнь моя! Пускай я сед, -
Но весь твой вкус еще не познан мною.
Продлись хотя б на те тринадцать лет,
Что отняты тюрьмою и войною.
Как обычно, я позвонила Люсику пятого января - в день его рождения. В его тихом голосе звучала отстраненность с вековой усталостью. Впервые он мне не задавал вопросов. Похоже, у него иссякла энергия сопротивления болезни, тянувшейся со времен ссылки в Салехард. Находясь в Америке, я не могла оценить происходящее с ним. На душе было тревожно. Затем вновь ему звонила, но безответно. Как потом узнала, он скончался в больнице спустя десять дней.
Он просил у Судьбы тринадцать лет жизненного времени, и она милостиво вывела его на финишную прямую - даровала восемьдесят два года земного присутствия. Это не так мало для человека, подвергавшегося серьезным испытаниям. Прах Лазаря Шерешевского покоится в Москве в колумбарии Ваганьковского кладбища. На том же кладбище захоронен прах Наума Коржавина. И они вновь стали однокашниками.
Он пережил многих, с кем ему довелось близко общаться, в их числе не дожившие до его возраста моя мама, Гелия Николина, Инна Горбачева, несколько друзей по перу....
Кончину Люсика я восприняла неоднозначно: переплелись печаль от его ухода, радость от присутствия в поэзии и в моей жизни.
В редакции журнала “Юность”, 1989 г. Слева направо: Лазарь Шерешевский, Наум Коржавин, поэт Натан Злотников, Любовь Мандель - жена Коржавина.
После кончины Лазаря Вениаминовича его давний друг поэт Наум Коржавин написал о нем проникновенные строки. Его письмо читали на поминках, а затем оно нашло свое место в архиве Семена Виленского - поэта, мемуариста, издателя. Как Шерешевский и Коржавин, он прошел через сталинские лагеря, впоследствии организовал литературное сообщество и журнал узников ГУЛАГа.
С подросткового возраста в родном Киеве Люсика и Эмку связывала тесная дружба. Уже тогда поэзия глубоко проникла в их сознание, стала убежищем. На фоне житейских обстоятельств, включая арест того и другого, а также отличий в характере и убеждений, их дружба выдержала испытания. Коржавин шагнул в сторону православия и эмигрировал в Америку. Он пережил Люсика на десять лет. Шерешевский оставался верен своему происхождению и не покинул Россию.
По стечению обстоятельств незадолго до его возвращения в Россию из Америки мы с Ильей прилетели в Штаты. Но не знали, что находимся вблизи друг от друга. Спустя несколько лет Илюша побывал в Питере. Узнав от меня о его визите, Люсик сетовал на несостоявшуюся встречу. - “Если бы Илья позвонил мне, мы бы непременно повидались… Ну, до новых писем, бесед, и, даст Бог, встреч! Надеюсь пофилософствовать с тобой на разные темы”,- писал он мне. К сожалению, наши встречи не состоялись, зато мы с удовольствием обсуждали разнообразные темы.
У каждой медали две стороны. У Шерешевского были жизненные проколы. Он не прятал их ни от себя, ни от близких людей. Это значит, что жил по законам совести. Ради другой женщины он оставил Гелю и переехал из Горького (Нижнего Новгорода) в Москву. О своей новой избраннице, матери Деборы, никогда мне не говорил, даже ее имя не произносил. Но некоторые стихотворные штрихи говорят об их драматическом расставании. Он не объяснял свои поступки, а я не задавала ему лишних вопросов.
Не по его вине он длительное время находился в разлуке с сыном, родившимся в Салехарде. Вскоре мать с ребенком покинула это лагерное место. Спустя годы сын Александр Таль нашел отца благодаря его участию в ТВ программе. Он жил в Соединенных Штатах, был врачом, работал в университете. Люсик провел полтора месяца в семье Саши, где подрастали трое его внуков. Америку он рассматривал собственным взглядом. В этом отношении характерен цикл его стихов “Американская глубинка” с такими сравнениями:
Смотрят окна промытые вежливо
На меня, мол, какой ты на взгляд,
Переживший Хрущева и Брежнева
И познавший гулаговский ад?
Возвращаясь из Штатов в Москву, в самолете он написал стихотворение “Атлантида”, в котором определил свою жизненную позицию:
Из России уехать можно,
От России уйти нельзя.
Шерешевский был сыном страны, в которой родился и где протекала его нелегкая жизнь. Одновременно он знал не понаслышке, на какие жестокости она способна.
Отца и дочь Дебору связывали доверительные отношения. Он часто упоминал ее в наших телефонных разговорах и письмах. Она работала в американско-российской компании, через которую переправляла мне корреспонденцию и сборники стихов отца.
Использование имен предков в семье Люсик объяснил так: - “Нашего с тобой прадеда звали Лазарь, - я назван в его честь. Его жену, нашу с тобой прабабушку, звали Дебора (имя библейского происхождения). Мою дочь тоже зовут Дебора”.
Он был преданным сыном - к своей маме Аннушке относился с любовью и уважением. Более тридцати лет она жила в Богородске. Где бы ни находился, писал ей теплые письма. Люсик заботился о Геле после их развода, поддерживал в трудное для нее время, включая болезнь.
Он интересовался своей родословной, которую мы обсуждали в переписке и телефонных разговорах. Все присланные сборники его стихов содержат душевные автографы. Последняя его книжка “Неглубокий старик” отмечена знакомым мне размашистым почерком: “Дорогой сестричке Танечке от ее непутевого братца, - с неизменной любовью и признательностью”. Такое отношение дорогого стоит!
Шерешевский не относился к числу поэтов, выходящих на кремлевскую сцену. Но у него была читательская аудитория, проводились персональные литературные вечера, в том числе в Центральном Доме Литераторов. Атмосфера общения с читателями стимулировала его творчество, лишенное фальши. Культ денег не был ему присущ, о чем говорят скромный образом его жизни и отсутствие разговоров на эту тему. Будучи человеком творческой закваски, он смотрел в сторону реализации литературных планов.
Он умел дружить, что подтверждают многие его соратники по перу. В их числе Наум Коржавин, Валентина Попова, Семен Виленский, Марк Садовский… В трудное для Шерешевского время Попова помогала ему в работе, в быту и словом. С ней он познакомил меня заочно. Я храню сборник стихов Валентины с теплой дарственной надписью.
Хотя его творчество связано с современностью, прошлое его не отпускало, стало татуировкой. Расстрел отца, тюрьма и ссылка лежат в основе стихов. И в этом качестве являются знаком эпохи. Родной город Киев он воспринимал в качестве исторической ценности и дорого подарка:
Киев, мой Киев! За кругом полярным,
В дальних степях, за Уралом седым
Был я, быть может, и неблагодарным,
И непослушным, - но сыном твоим.
Словно народное сердце, нетленный,
Ты не стареешь в годах и веках…
Только белеют Софийские стены,
Как седина у тебя на висках.
Если бы родившиеся в Киеве Шерешевский и Коржавин дожили до неоправданной разрушительной войны, затеянной Россией против Украины, они нашли бы жесткие слова для ее осуждения. Это были бы строфы о мужественном населении страны, ее многочисленных безвинных жертвах, включая детей, причиненных ей разрушениях.
С момента кончины Люсика прошли годы. Будучи жертвой времени, он выстоял и сохранил свой внутренний стержень. Пережитое не имело для него срока давности. Горькая правда осталась при нем в качестве незаживающей раны. По его поэтическим строкам воссоздается эпоха, в которой ему довелось жить. Не забыты его стихи, существует обширный архив, тем самым сохранено имя поэта.
Проводы уходящего года и встреча нового - знаковое время. Когда смотрю на новогоднюю елку, в памяти оживают эпизоды прошлого. Среди них фраза моего троюродного брата Лазаря Вениаминовича Шерешевского, произнесенная много лет назад в прихожей ленинградской квартиры: - “Будем считать нашу близость новогодним подарком друг другу и началом семейной дружбы”.
Его пожелание на долгие годы обернулось счастливой реальностью.
* Поэт стал Коржавиным уже в Москве, по настоянию редактора , потребовавшего от него заменить фамилию Мандель ( прим. ред. ).
Комментарии
Не только войну осудил бы поэт
Шерешевский, доживи до сегодняшних дней, безусловно, проклял бы нынешнюю войну. Как и всякий нормальный человек.
Но многое, уверен, он бы осудил и из того, что делается в Киеве. Думаю, ему бы не в радость была невозможность опубликовать свои стихи на русском языке. (Последний русскоязычный журнал в Украине прекратил существование, кажется в 2015 году.)
Добавить комментарий