Нашего постоянного и замечательного автора из Одессы Михаила Гаузнера поздравляем с 90-летним юбилеем! По его интенсивной работе – регулярной публикации книг, писанию статей и очерков, выступлениям с литературно-музыкальными композициями – никогда не скажешь, что автор - человек «солидного возраста». Напротив! Юноша. Совсем такой, каким он запечатлен на студенческой фотографии, помещенной в этом очерке-воспоминании.
С днем рожденья, дорогой Михаил, будьте здоровы и благополучны, мира Вашей Одессе и скорейшего конца бессмысленной братоубийственной войны! - и чтоб еще 120 годиков вместе с ЧАЙКОЙ!
От редакции журнала
Ирина Чайковская
Неожиданное письмо и две семёрки
Моя семья вернулась в Одессу из эвакуации только в 1949 г. – отца, главного инженера крупного оборонного завода на Урале, четыре года после окончания войны не отпускал министр, а уволиться «по собственному желанию» тогда было невозможно.
Наконец отец получил перевод на тот завод в Одессе, где много лет работал до войны. Приехали мы в мае, занятия в школе уже закончились, знакомых ребят у меня ещё не было, и в начале лета я поехал в заводской пионерлагерь.
Когда через много лет я рассказывал знакомым, как три года подряд с удовольствием проводил там лето, большинство из них этого искренне не понимали: «Как может такое нравиться?». А я действительно тепло вспоминал это время – конечно, не ежедневные построения на «линейке», не хождение строем, не палаты на двадцать коек (а иногда и «раскладушек»), разделённых только узкими тумбочками, не «отбой» и «подъём», не столовую со скудной однообразной едой, алюминиевыми мисками и кухонными запахами, и уж точно не общий туалет с крупной буквой «М», где десяток «очков» не были разделены даже низкими перегородками, а о запахах и говорить нечего.
Всё это, как ни странно, было тогда совершенно неважным. Главное – это искрящееся море с мальчишескими «нырялками» (соревновались, кто дольше продержится под водой и дальше проплывёт, иногда ухватив по пути чью-то пятку и потянув вниз её владельца), лежание потом без сил на горячем песке, азартные баталии на лагерной волейбольной площадке, куда наперегонки бежали сразу после ненавистного «мёртвого часа».
Вспомнилась наша незатейливая частушка, связанная с волейболом:
Сетку зажали, мяча не дают –
Дайте ж хоть море!
А старший вожатый в ответ нам кричит:
«Участвуйте в хоре!»
Действительно, для нас хор был занятием, недостойным настоящего пацана. Но воспитатель первого (старшего) отряда мальчиков Виктор Михайлович Некрасов (удивительно, как память сохранила и услужливо подбросила сейчас эту совершенно несущественную информацию!), обладатель прекрасного сочного баритона, использовал несколько затянувшихся дождливых дней и заинтересовал нас идеей создать хор мальчиков.
Непостижимым образом ему это удалось. 13–14-летним мальчишкам особенно понравилось, что он обращался с нами, как со взрослыми, – попробовал доходчиво объяснить, что значит петь в два голоса (да-да, не удивляйтесь!), а главное – как это слышать. Он спел одну и ту же строку песни сначала выше, а потом ниже: «Слышите – мелодия немного отличается. То, что я спел сначала, называется «первый голос», он более высокий, тонкий. А потом я спел ниже и немного иначе – пусть попробуют те из вас, у кого голос стал уже как бы более взрослым. Представьте себе, что первые голоса улетают вверх, а вторые их держат, как якоря. Тогда всё вместе получится более сочно, красиво».
До сих пор непонятно, как у него получилось объяснить это не знавшим музыкальной грамоты ребятам. Конечно, настоящего двухголосия у нас не получилось – вторые голоса действительно звучали ниже, но иногда сбивались на мелодию первых голосов. Но мы очень старались, и даже такое исполнение воспринималось совсем иначе, чем просто совместное пение.
На заключительном концерте, даваемом для родителей в конце смены, более низкие голоса начали распевно:
Холодные волны вздымает лавиной
Широкое Чёрное море.
Последний матрос Севастополь покинул,
Уходит он, с волнами споря.
Тут вместе с ними вступили высокие и звонкие голоса тех мальчишек, у которых голос ещё не мутировал, и весь хор запел громче, эмоциональнее, звук стал красивым, объёмным:
И грозный, солёный, бушующий вал
О камни волну за волной разбивал.
В этом месте стоявший спиной к зрителям Виктор Михайлович подал нам знак, чуть опуская вниз полураскрытые ладони, и хор запел тише, проникновенно, как бы сочувствуя матросу и уже понимая, что тот погибнет в бушующем море:
В туманной дали не видно земли.
Ушли далеко корабли…
Когда мы допели всю песню, секунд десять стояла полная тишина, и только потом раздались дружные аплодисменты – родители явно не ожидали такого от своих обычно шумных и непоседливых сыновей. А глаза большинства мам стали влажными…
Конечно, тогда даже взрослые (а тем более – мы, ребята) ещё не знали, что в июле 1942 г. почти 80 тысяч бойцов, матросов и младших командиров были брошены командованием Приморской армии в Севастополе на произвол судьбы. Часть командиров вывезли на тральщиках и катерах на кавказское побережье, высший и старший командный состав армии и флота был в самые последние дни эвакуирован туда самолётами и подводными лодками, а основная масса бойцов и матросов, почти половина которых лежали ранеными в расщелинах скал и каменоломнях, остались, попали в плен, многие погибли.
Правда, потом в литературе промелькнуло одно исключение: главный хирург армии профессор Кофман уступил своё место в самолёте беременной медсестре; немцы его расстреляли.
…А мы пели так вдохновенно, так искренне!
Но это событие произошло в конце смены, а в обычные дни у нас бывали, кроме моря и волейбола, и другие радости.
Когда младшие отряды после отбоя утихомиривались, а мы делали вид, что уже спим, вожатые обоего пола могли, наконец, спокойно заняться своими делами. Тогда начиналось самое интересное.
Рядом с лагерем было большое картофельное поле. Наша небольшая группа со всеми предосторожностями кралась по тёмной территории к забору, мы перелезали через него и потихоньку выкапывали на поле немного картошки. За углом забора у нас было облюбованное место для небольшого костерка, на котором её пекли. Потом, наколов потемневшие картофелины на заострённые веточки, мы вытаскивали их из углей и, обжигая ладони, перекидывали с одной руки на другую; вкус её помню до сих пор.
Это не было насущной необходимостью: хоть столовская еда и была невкусной, мы не голодали – в скудные послевоенные времена детей в пионерлагере всё же старались подкормить, и можно было даже получить добавку. Та картошка была ПРИКЛЮЧЕНИЕМ – мы добывали её с риском, ведь главной привлекательностью ночных вылазок была опасность.
Поле охранял небольшого роста мужичонка с берданкой, и не попасться ему на глаза было увлекательной игрой. Однажды, когда в безоблачную ночь ярко светила луна, он нас заметил, а когда мы удирали, выстрелил крупной солью, попав одному мальчику в «мягкое место». Ему было очень больно. Пришлось вернуться, со всеми предосторожностями найти около кухни тазик, и пострадавший долго вымачивал там источник боли…
Кроме ярких впечатлений, я ещё до начала занятий в школе нашёл в лагере своих первых в Одессе товарищей. С некоторыми подружился (лагерь принадлежал заводу, где работали родители, мы отдыхали в нём несколько лет) и иногда встречался во время учебного года.
Особенно памятны были встречи с Тамарой Жорно. Мы гуляли по городу, изредка бывали друг у друга дома на празднованиях дней рождения; у меня до сих пор хранится её подарок – красивый, в синем тиснёном переплёте, альбом для фотографий с надписью «Дорогому Мишке в день последних «-надцать» (по-видимому, к моему 19-летию). Но к более серьёзным отношениям это так и не привело. А через сорок с лишним лет, оказавшись с женой на день в Хайфе, навестили Тамару, давно уехавшую туда с мужем. Увидев меня, она буквально остолбенела, и мы с ней долго стояли в полутёмной прихожей её квартиры, обнявшись…
С Толей Фоскарино я дружил все оставшиеся школьные годы, но после окончания школы жизнь нас развела.
Перед началом учебного года на 5-м курсе я с друзьями возвращался на теплоходе из недельного рейса по Чёрному морю. Выйдя с друзьями на причал в Ялте – в последнем порту перед прибытием в Одессу, я услышал громкое: «Миша, привет!» и увидел, что мне машет рукой знакомая ещё по пионерлагерю Алла Краснер – повзрослевшая, но и через 15 лет вполне узнаваемая.
– Понимаешь, – нервно сказала она, – мы не смогли достать билеты, а больше до 1 сентября рейсов нет. Опаздывать к началу учебного года нельзя, у нас в институте с этим строго.
– А я-то что могу сделать?
– Миша, пожалуйста, придумай что-нибудь! Куда угодно, хоть на палубу! Это же всего одна ночь! Ну пожалуйста!
– Сколько вас?
– Четверо…
– Вещи есть?
– Есть, но немного, мы ведь всего на несколько дней ехали. А про обратные билеты, дураки, заранее не подумали…
Теплоход должен был стоять три часа. Я вернулся назад и обратился к соседям по нашей 8-местной каюте, не сходившим в этот раз на берег:
– Надо помочь моим знакомым ребятам. Их четверо, они не достали билеты и опаздывают на занятия. Пожалуйста, дайте мне свои посадочные жетоны, они вам уже не нужны. И ещё, если можно, две-три «авоськи» или небольшие матерчатые сумки.
Спустившись на причал, тихо сказал Алле и её спутникам:
– Вот жетоны, по которым вы вместе со мной и моими друзьями попадём на судно, и «авоськи». Ваши вещи распределяем на всех, чтобы не было помногу (вроде бы мы купили что-то в городе), а пустые крупные сумки складываем и маскируем. На судно поднимаемся перед самым отходом вместе с потоком возвращающихся пассажиров. Приветствуем матроса у трапа (типа «Привет! Всё время приходили во-время, а на последней стоянке чуть не опоздали») и одновременно все оживлённо разговариваем – наши лица уже примелькались, авось на вас не обратят внимания.
Авантюрный план полностью удался. Теплоход отошёл от причала, ребята затерялись на палубе среди любующихся вечерней Ялтой. Когда большинство пассажиров разошлось, поставили на подветренную сторону четыре шезлонга, усадили в них перенервничавших ребят, а их вещи отнесли в нашу каюту. Девушкам галантно предложили места в ней, но они отказались ночевать в духоте.
Когда все успокоились, один из спутников Аллы сказал:
– У нас остались деньги, отложенные на билеты. Предлагаю отметить удачную посадку и знакомство в ресторане – мы ваши должники.
Остальные «зайцы» его активно поддержали. Мы с друзьями слегка посопротивлялись, но понимая, что ребята правы, согласились. В результате все оставались в ресторане почти до его закрытия – пока не кончились деньги.
Потом, расслабленные, вышли на носовую палубу и долго сидели на металлической крышке рундука перед стенкой ходовой рубки, глядя на усеянное звёздами ночное небо и распевая весёлые песенки. Наконец вахтенному штурману это безобразие надоело, и он, высунувшись из открытого окна рубки, суровым тоном потребовал прекратить шуметь. В ответ, переглянувшись, мы хором громко запели: «Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка – это флаг корабля…» Когда допели весь куплет, строгий моряк махнул на нас рукой и вернулся в рубку – как показалось нам в темноте, действительно улыбаясь.
Вот сохранившееся у меня фото под нависающей над нами спасательной шлюпкой, сделанное наутро, перед приходом теплохода Одессу (первые слева – я и Алла).
…С 1949 г., лето которого я впервые провёл в лагере, прошло 77 лет. Я к этому времени уже больше четверти века не работал по своей конструкторской профессии, в которой был достаточно успешен. Но в начале «лихих 90-х» моя работа вдруг стала никому не нужной, и я оказался не у дел.
Хорошо, что через какое-то время я постепенно нашёл себе совершенно другие занятия – писал и публиковал в журналах и газетах многочисленные рассказы и очерки, проводил в многолюдных залах литературно-музыкальные программы, издал десяток книг прозы и два сборника переводов стихов англоязычных авторов.
Недавно, после публикации в американской русскоязычной газете моего очередного очерка, я неожиданно получил электронное письмо от неизвестной мне отправительницы Liliya Zingertal:
«Добрый день, Миша. Вопрос на засыпку: Алла Краснер, Света Файнштейн, Лиля Оксман. Если помнишь, ответь. Будет здорово пообщаться. Твой e-mail получила через редакцию газеты. Лиля».
Я немедленно ответил:
– Привет, Лиля!
Отвечу по-одесски – «ИЛИ я помню»! Пионерлагерь завода «КинАп» – мои самые яркие воспоминания юности.
С Аллой Краснер встретился случайно лет через 15 в Ялте. Свету Файнштейн помню только как имя-фамилия. В связи с Лилей вспомнил нашу лагерную (на уровне того возраста, конечно) фразу: "Лиля Оксман, артистка цыганского театра "Ромэн", ходит на голове и двигает ушами"; не ты ли спряталась за этой девичьей фамилией?
С Тамарой Жорно (помнишь её?) дружил полжизни и даже навестил её в Хайфе в 1998-м. С Толей Фоскарино (возможно, ты и его помнишь – я был с ним в одном отряде) тоже дружил.
Мой e-mail ты уже знаешь, телефон … Давай пообщаемся.
А насчёт твоей фамилии – «Гюльчатай, личико-то открой!» (фильм "Белое солнце пустыни" смотрела?), а то в e-mail’e фамилия другая, чем упомянутая тобой.
Твой ход.
Миша.
Ответ получил немедленно:
– Ну, Мишечка! Сверх всяких ожиданий!!! Давай созвонимся и поговорим. Да, есть о чём... До связи.
СОЛОВУШКА ЛИЛЯ.
Так завязалась наша переписка, а потом и телефонное общение.
Именно тогда всплыли в памяти приведенные выше мои воспоминания.
А сначала просто было очень интересно и волнующе услышать теперешний голос девочки из далёкого и, казалось бы, совершенно забытого прошлого, и узнать, как сложилась её судьба.
Как я сразу предположил, она – та самая Лиля Оксман, а Зингерталь – её фамилия по мужу, сыну популярного в 20-е годы прошлого века артиста эстрады, автора музыки и исполнителя знаменитой одесской песенки «Лимончики».
Лев Зингерталь (настоящее имя Лейб Зингер) сам сочинял злободневные куплеты и сатирические песенки и пел их, аккомпанируя себе на маленькой скрипке. Его выступления часто завершались ироничной песенкой, в которой зрители, вызывая его «на бис», будто бы просили: «Зингерталь, мой цыпочка, сыграй мине на скрипочке».
Считалось, что Буба Касторский из фильма «Неуловимые мстители», по стилю и манере исполнения «срисован» с Зингерталя.
Говорили, будто бы будущий Леонид Утёсов, а тогда ещё молодой Лёдя Вайсбейн, на гастролях подносил мэтру эстрады Зингерталю чемодан…
Лиля 35 лет живёт в США, состоялась там как профессионал, до сих пор мобильна и активна. Она подтвердила, что действительно 12–14-летние ребята отчего-то называли её в лагере цыганкой, но так и не смогла припомнить, почему именно «…артисткой цыганского театра «Ромэн», а особенно, если верить чётко всплывшей в моей памяти формулировке, почему она «…ходит на голове и двигает ушами».
Посмеялись…
До получения письма от Лили много десятков лет я не вспоминал не только о тех девочках, о которых она меня спросила, но и вообще о лагере – и вдруг так чётко, с неожиданными деталями и подробностями, всколыхнулась память, как будто открылся шлюз ярких воспоминаний…
Когда-то, в далёкой юности, я был поражён высказыванием моей любимой бабушки: «Теперь я часто не могу вспомнить имя человека, с которым два дня назад познакомилась, но ясно помню, как звали женщину, которая, когда я была девочкой, привозила нам из деревни свежайшие молочные продукты». Тогда я впервые услышал слово «склероз», которое бабушка объяснила мне образно: «Из-за него память становится похожа на бинокль – то, что под носом, расплывается, как в тумане, зато то, что далеко, видно чётко, до каждой травинки».
Случайно ли возникло у меня через 77 лет это совершенно неожиданное общение, вызвавшее в памяти такие светлые воспоминания? В народных поверьях семёрка символизирует удачу, а две семёрки – удачу при счастливых случайностях; вроде бы и то, и то соответствует тому, что произошло. Но что это может означать теперь, в мои 90 лет? Разве что это – просто очень своевременный повод для положительных эмоций, так необходимых для нас, живущих в реалиях теперешней Украины…
«Вопрос, конечно, интересный», как говорил партнёр Ильи Олейникова – того самого, из «Городка».
***
Размышления на тему юбилея
Решив сказать про юбилей,
ты ярких красок не жалей,
не мелочись, пиши смелей
и скепсис свой преодолей.
Год юбилейный без нулей –
он вроде парка без аллей,
морского судна без рулей
и школы без учителей,
суровых зим без февралей,
родных просторов без полей,
монархии без королей
или актера без ролей,
карандашей без грифелей,
коленей старца без солей,
народ России без рублей
и удилá без трензелей,
лампад в церквях без фитилей,
гербов дворян без вензелей,
верфей совсем без стапелей
и храмов, но без алтарей.
И если ты не дуралей,
то отличить его сумей,
как мех простой от соболей,
синиц в руке от журавлей,
людей нормальных от троллей,
укрáинцев от москалей,
наличные от векселей,
«Volvó» от cкромных «Жигулей»,
медпункты от госпиталей,
уступчивых от бунтарей,
женатиков от бобылей
и смокинги от кителей,
бефстроганов от шницелей,
рогалики от кренделей,
ольху от стройных тополей
и леденцы от трюфелей,
особняки от флигелей,
СИЗО в тюрьме от лагерей,
огонь от тлеющих углей
и кубики от букварей.
Вернемся к слову «юбилей».
Мне годы круглые милей,
и отмечать их веселей, –
в душе становится теплей.
Заметил я, что юбилей
рифмуется со словом «лей»
(или, как минимум, «налей»),
а раз «налей» – так, значит, пей
и надо наливать скорей,
а то я вспомню всех чертей
всех океанов и морей –
так, просто, скромно, без затей.
: Без рюмки праздник-юбилей
как будто порт без кораблей,
как будто скачки без коней,
как без туристов Колизей.
Я на глазах у всех людей,
особенно моих друзей,
глотну – и буду здоровей
и радостней на много дней.
Забыв о скромности своей,
я окажусь ещё смелей
и вместо всяческих речей
вам запою, как соловей.
Поэтому скорей – НА-А-А-ЛЕЙ!!!
Добавить комментарий