Из дневника юности

1. Я – школьница

 С проявлением животного, необъяснимого антисемитизма лично ко мне я встретилась за всю жизнь только дважды. Впервые – в далеком моем детстве, в мои девять лет, когда я и не очень соображала, что моя национальность не та, что у других, а об антисемитизме вообще ничего не знала, даже слова такого не слышала, - он обрушился на мою голову в буквальном смысле этого слова. 

Дело было так: я училась в музыкальной школе и, естественно, должна была участвовать и в хоре. Певицей я была так себе, не очень, но обладала звонким голосом, умела красиво декламировать и была самой маленькой по росту. Наш хор по случаю какого-то всенародного праздника (кажется, дня рождения вождя народов) разъезжал с выступлениями по разным организациям. Ради меня создали номер: хор с мелодекламацией исполнял знаменитую песню «Есть на Волге утес». Я торжественно декламировала, хор тихонько подвывал, а где надо, мощно громыхал повторы. Номер проходил «на ура». Приехали мы с выступлением в какую-то школу, и, пока в актовом зале нам подготавливали сцену и расставляли стулья, нас отвели в «красный уголок» и попросили подождать с полчасика. Нам предложили пока погулять и подышать свежим воздухом. Я пошла и недалеко от школы встретила пацана примерно моего возраста.

- Ого, никак еврейка объявилась!

И, прежде чем я что-либо сообразила, схватил лежащий возле нас кусок трубы, с трудом поднял его и опустил прямо на мою чернокудрую голову. Очнулась я уже в «красном уголке». Кто, как и когда перенес меня сюда, не знала, надо мной хлопотали наша руководительница и школьная медсестра, которая настойчиво предлагала вызвать скорую помощь. Но это означало сорвать выступление, и руководительница уговаривала меня:

- Ты ведь сможешь? Голова не кружится, не тошнит?

Я отвечала, что смогу, что голова не кружится и не тошнит, хотя голова кружилась и тошнило. Просто я с детства всегда была крайне ответственной, что очень помогло потом в успешной и стремительной моей карьере. Вот тогда-то моим родителям и пришлось мне объяснить, и что такое быть евреем в СССР и что означает слово антисемитизм... 

2. На практике в Луганске

 Мы, пять девочек (именно столько девочек было в нашей группе) и четыре мальчика, выбрали из предложенных для практики нам нескольких городов Луганск с его Тепловозостроительным Заводом по разным причинам. Я – потому, что в это время под Луганском проходили военную практику от Харьковского строительного института мой любимый кузен Зарик и его дружок Володя, с которым уже несколько лет развивалась и крепла первая юношеская любовь. Они обещали в выходной приехать в Луганск и провести весь день со мной. Это был большой праздник для нас. Вторая девочка, Алла, заядлая теннисистка первого разряда, узнала, что во время нашей практики в Луганске состоится турнир по теннису, не помню – то ли по стране, то ли по области. Ей, конечно, хотелось не упустить возможность посмотреть игру мастеров. Остальные три – Лена, Лариса и Элеонора просто не хотели разлучаться с подругами, мы всегда ходили стайкой и в институте, и на каток, и в кафе-мороженое. Мальчики же потянулись за нами в соответствии со своими увлечениями: двое были без памяти влюблены в хорошенькую и кокетливую Элеонору, Норку, как мы ее называли, которая крутила голову обоим все шесть лет учебы, а любила парня из своей Рязани, за кого и вышла замуж по окончании института. Третий мальчик, очень положительный и скромный, любил Лену, самую мудрую из нас всех. Их любовь стала единственной и счастливой в их жизни, поженились они перед самым распределением, работали на одном предприятии и не расставались ни на один день. Четвертый, Шурик, был безнадежно влюблен в меня. Говорил, что влюбился с первого взгляда, понял, что надежд никаких, но все равно любил до самой смерти, к сожалению, постигшей его слишком рано, в тридцать с небольшим лет.

Ребят определили на работу в заготовочный цех, девочкам предложили поучиться копированию чертежей (в те времена это было сложным искусством: тушью на кальке, положенной на лист с чертежом, надо было вести тонкие или пожирнее четкие линии рейсфедором). Я вообще ненавидела всякое черчение за кульманом и мечтала работать не конструктором, а расчетчиком и экспериментатором, как потом и было, когда я, закончив ВУЗ, стала работать в НИИ. Испортив пару калек в первый же день, я уломала нашего руководителя отправить меня в какой-нибудь любой цех, только чтоб не видеть никаких кульманов и чертежных досок. Он отвел меня в цех, где собирали экспериментальный тепловоз. Там меня взяли, я была счастлива на той практике и даже пару раз смогла кое в чем помочь, заслужив уважение работяг, мастера и начальника цеха. Одно было плохо: мне определили работу во вторую смену, так что я виделась со своими только по утрам, поздними вечерами и по выходным. 

 Как-то, на безделье, я решила прогуляться в небольшом скучном скверике, без деревьев, цветов и дорожек – ну, проще сказать, обыкновенная площадка, окаймленная унылыми пятиэтажками-«хрущевками» без лифтов, с неудобными маленькими квартирами, возле нашего общежия – в чужом городе я не решалась уходить одна далеко, поскольку всегда страдала, по выражению друзей, «топографическим кретинизмом». Не успела я выйти из дома, как увидела пожилую женщину, медленно бредущую по скверу с двумя, явно тяжеленными сумками с продуктами. Представив, каково ей будет взбираться по лестнице хотя бы и на второй этаж - а если, не дай бог, на пятый? – я, особа жалостливая, по крайней мере, по отношению к старикам (по молодости, к старикам относила всех, старше сорока), ринулась к ней:

- Бабушка! Давайте помогу.

Пару секунд она изумленно глядела на меня, то ли удивляясь, чегой-то она стала вдруг бабушкой, то ли необычному предложению. Потом заулыбалась:

- Помоги, доченька, спасибо! Сил моих уже нет, а еще на пятый этаж взбираться!

Я отнесла сумки, наотрез отказалась от протянутой трешки и вернулась в скверик счастливая и довольная собой. И тут же увидела такую же старушку с такими же тяжеленными сумками. Окрыленная первым успехом, кинулась к ней, ухватила за ручки сумок, пытаясь отодрать от старушкиных ладоней, с тем же любезным предложением. Эффект был неожиданным:

- Прочь, негодяйка! Ограбить старуху вздумала! Еще и в квартиру забраться! Небось, шайка твоя еврейская только и поджидает, чтоб я дверь в квартиру открыла! Все вы такие, до добра чужого охочи! Не отпустишь сумки, кричать начну, милицию звать!

Столько было ненависти в ее водянистых старушечьих глазах, столько проклятий сыпалось мне вслед, словно я ее даже не грабила, а убивала. Настроение мое было подавлено на много еще дней, и долго не было желания кому-либо в чем-то помогать.

3. В колхозе 

 А закончить мои воспоминания хочется на светлой ноте, смешной и трогательной историей об антисемитизме-наоборот, если можно сказать, «анти-антисемитизме».

 Я – молодой специалист, работаю по распределению в московском НИИ, у которого контракт с подмосковным подшефным колхозом. Как известно, колхозы не справлялись своими силами со сбором урожая в те времена, поскольку молодежь растекалась по городам, оставалось не очень-то много стариков, больных и слабых. Вот и набирали команду помощников: работяг, без которых можно было пару недель обойтись, и молодых специалистов по той же причине. Таких было той осенью двое: я, вышедшая на работу неделю назад, и еще одна девушка из другого отдела.

Поселили нас в избе бабы Мани. Изба состояла из огромной, абсолютно пустой, горницы и тесной, с глиняными стенами и полом, без оконца, прихожей, в которой разместилось нечто мне незнакомое, похожее на большущий самовар, от которого отходили трубки, запихнутые в две бутыли, литров на пятьдесят каждая. Оказалось – самогонный аппарат. Баба Маня была, как выяснилось, очень нужным и уважаемым человеком в колхозе, спасательницей душ всего народа, начиная с председателя. Аппарат журчал круглосуточно, когда и кто забирал продукцию, мы не знали, поскольку собирали картошку с раннего утра до темноты. Нам показали высоченный стог сена, приволоченный к избе, наказали натаскать сена в горницу достаточно, чтобы спать на мягком. И через полчаса за нами придет грузовик, чтоб отвезти в поле. Посреди дня обещали доставить обед к полю, вечером – домой, спать. Без бани две недели обойдетесь, авось, не завшивеете. Мы с девушкой Людой устроились в уголочке под окошком, хорошо, что я догадалась прихватить кипятильник, перед сном мы нагревали в кружках воду, взятую из «мойдодыра», привешенного на ближайшем дереве, и под покровом ночи кое-как выполняли хоть какую-то гигиену.

Через несколько дней такого однообразного существование со мной произошло то, что не смогу забыть до конца жизни. Мы уже почти все заснули, было тихо, только похрапывали мужики, как вдруг приоткрылась дверь и показалась баба Маня, которая никогда до этого к нам не входила, да мы и не видали ее, возвращаясь с поля, и понятия не имели, где она ночует. Маня обшаривала глазами горницу и, найдя меня, жестом стала показывать: «Выйди!». Я была ошарашена, но послушно встала и пробралась между телами к двери, где она ухватила неожиданно крепко мое запястье, выдернула в прихожую и плотно затворила дверь. Мы оказались в густой черноте.

- Слышь, мне сегодня сказали, что ты еврейка! – жарким шепотом втыкала баба Маня эту поразившую ее новость в мое ухо. – Господи, сколько ж вы, бедолаги, нахлебались в войну! Сколько душ загубили сволочи-фрицы, да и наш изверг Сталин помог... На вот, выпей, голуба...

И стала совать в мои ладони огромную оловянную кружку со своим пойлом. Бог ты мой! Я ничего крепче кваса тогда проглотить не могла, а тут – пол-литра самогона! Что делать? Мысли лихорадочно метались в поисках выхода. Отказаться – оскорбить благородную Манину душу, выпить хоть глоток – не могу даже под дулом пистолета. И я совершаю величайший, постыдный грех: приставляю край кружки к стене и медленно-медленно, понемножку сливаю драгоценную жидкость, Маняшин заработок, на пол и, опустошив кружку, басом крякаю: «Ух!». 

 Дорогая моя баба Маня, как же я тебя люблю и всю жизнь вспоминаю твой жаркий шепот «бедные вы, бедные...».