В связи с семидесятилетием товарища Сталина 22 декабря 1949 года в Государственном музее изящных искусств была открыта «Выставка подарков И.В. Сталину». Большинство экспозиций убрали в запасники, залы полностью преобразились, после чего музей фактически прекратил свою работу.
Агриппина написала заявление об увольнении по собственному желанию, а когда Темновы её спросили: «В чём дело?», — ответила:
– У Антона Павловича в пьесе «Вишнёвый сад» есть такая фраза – «Всякому безобразию есть своё приличие», – на что Николай покачал головой и негромко сказал,
– Агриппина Кузьминична, вы бы поостереглись.
– Ой, Коленька, устала я остерегаться.
– И чем ты теперь намерена заниматься? – спросила Паша
– Мемуары начну писать, да и ты мне внуков родишь, – смеясь, ответила Агриппина.
Государственные экзамены Паша сдавала, находясь в положении, но всё окончилось благополучно, и диплом врача она получала, будучи мамой. Новорожденную назвали Ксения, и она была очень похожа на отца, даже точно такая же ямочка на подбородке, только крошечная.
Первые месяцы после рождения дочери Паша очень уставала, и если бы не помощь Агриппины и Розы, она вряд ли бы со всем этим справилась. Николай заключил договор об издании новой повести, получил аванс, и с утра до вечера в комнате Агриппины стрекотала пишущая машинка. Молодым родителям было неудобно перед Агриппиной, им казалось, что они сели на голову пожилой женщине, которой необходим отдых, совершенно не понимая, что творится в её душе. Впервые за долгие годы Агриппина вновь ощутила, казалось бы, забытое чувство заботы о близких людях, которое ушло в никуда вместе с сыном и мужем.
В один из вечеров, когда Ксеничка заснула, и сели пить чай, к ним заглянула Роза.
– Ой, я только на минуточку, – сказала она, и все, включая её, засмеялись.
– Знаем мы твою минуточку, – нарочито строго сказала Агриппина, – ну, давай выкладывай.
– Дело в том, что у нас в школе работает один человек. Он мужчина.
Первый раз Паша видела Розу такой растерянной. Эта обычно бойкая и языкатая, как её мама, женщина запиналась и не могла связать двух слов. Паша подвинула свой стул поближе, обняла её и сказала,
– Успокойся, тут все свои. Ещё раз сначала и всё по порядку.
Выяснилось, что Наум Григорьевич Богуславский – учитель математики в их школе, сделал ей предложение. Он знает, что у неё есть дочка, и даже случайно с ней познакомился, когда они вместе ходили в кафе-мороженое. Он старше Розы на три года, сирота, но у него есть кое-какие родственники и даже своя комната на Петровке. Воевал, был ранен и имеет ордена и медали. У него нет ноги, точнее ступни, но, когда он ходит это почти незаметно. Она с ним встречалась у него дома, и физически он ей не противен – тут Роза смутилась и слегка покраснела – и даже, наоборот, приятен. Но есть две проблемы – во-первых, она замужем, так как документа о гибели Рувима нет, а во-вторых, – вдруг Рувим вернётся, а она с другим мужчиной. И что делать в такой ситуации совершенно непонятно.
– Объясни мне, пожалуйста, – обратилась к Розе Агриппина. – Вот когда ты разговариваешь на улице, в школе, со знакомыми, то у тебя хорошая русская речь, без всякой Одессы. Но стоит тебе заговорить о своей семье, как я сразу вспоминаю Берточку, Царство ей небесное. Но это так, между прочим. Теперь, что касается Рувима. Прошло почти десять лет с того дня, когда он пропал без вести. Если бы он попал в плен, то его, как еврея, расстреляли бы через пять минут. Коля, подтверди, – Николай согласно кивнул головой. – А если жив, то наверняка за это время бы объявился – он же не такой секретный, как твой брат. Что касается бумаг о гибели Рувима, то обратись к Фиме, а лучше к добрым молодцам, которые Черепкова и его дармоедов приструнили. Надеюсь, у тебя их телефон сохранился.
А вообще, мой тебе совет – бери дочь и переезжай жить к Науму, либо он сюда. А если какие-нибудь гады, прости Господи за грубое слово, захотят вам помешать быть вместе, – так у тебя и у него есть московская прописка и по закону вы имеете право жить в Москве там, где хотите.
В декабре 1954 года в родильном доме имени Грауэрмана на Арбате почти одновременно на свет появились два мальчика – Роман Наумович Богуславский и Николай Николаевич Темнов. Николка был как две капли воды похож на Пашу, и даже на щёчке была такая же, как у матери, родинка.
В роддоме соседки по палате рассказывали Паше, что воспитывать второго ребёнка значительно легче, чем первого, но это оказалось совсем не так. В отличие от Ксенички, которую Паша тоже кормила грудью почти до года, мальчик плохо набирал вес и капризничал, да и Агриппина его разбаловала, постоянно беря на руки. Слава Богу, помогал Николай, который стал больше уделять внимания дочке, два раза в день гулял с детьми и ходил за молоком и творогом в детскую молочную кухню, расположенную на Гоголевском бульваре. По окончании декретного отпуска наняли няньку – чистую, аккуратную старушку, которую порекомендовала подруга Агриппины, и Паша с готовностью вышла на работу.
Роза и Наум съехались, обменяв свою жилплощадь на две комнаты в общей квартире, и поселились с детьми в доме на Полянке. Паша, сама того не замечая, настолько привыкла к Розе, что с её отъездом казалось, что квартира осиротела.
В марте 1955 года властями было решено организовать в Москве, в Музее изящных искусств, получившем к тому времени имя Пушкина, временную выставку картин из Дрезденской галереи, вывезенных в Советский Союз после войны, и 2 мая 1955 года выставка приняла первых посетителей. После осквернения Музея подарками вождю всех народов, Агриппина дала себе слово, что ноги её там не будет, но, ведь, каждая картина выставки, словно ребёнок, прошла через её руки, и она должна была с ними попрощаться.
Многокилометровые очереди посетителей опоясали Музей, и, хотя Агриппина шла на выставку по приглашению через служебный вход, ей пришлось некоторое время провести на улице под дождём и прохладным ветром. Вечером у неё подскочила температура, начался кашель, но сама Агриппина и домашние не придали этому большого значения, ограничившись изоляцией детей от «бабы Гриппы». Через три дня картина заболевания значительно ухудшилась, и Паша, несмотря на возражения Агриппины, настояла на немедленной госпитализации в Институт Склифосовского. После месяца интенсивной терапии в отделении профессора Фихтенгольца состояние больной улучшилось, и в середине июня её привезли домой.
Агриппина ослабла, похудела, но настроение было бодрым, особенно после общения с Ксеничкой и Николкой. К концу лета она поправилась, и каждый день выходила на улицу погулять. Николай с детьми и нянькой жили на даче, которую сняли на лето в подмосковном посёлке Болшево, и каждое воскресенье Паша ездила их навещать.
19 августа в праздник Преображение Господне Агриппина и Паша с утра поехали в такси на Пятницкое кладбище. Сначала они зашли в Храм Троицы Живоначальной, а затем направились к могиле Ксении. Смотрительница кладбища почтительно поздоровалась с Агриппиной, которая поблагодарила за надлежащий уход за могилой и протянула двадцатипятирублёвку, после чего они остались одни. Паша зажгла свечу и укрепила её перед мраморной плитой с фарфоровым медальоном, на котором Ксения была ещё совсем молодая. Заметив, что Агриппина хочет помолиться в одиночестве, Паша взяла стеклянную банку для цветов, хранящуюся за памятником, и отправилась за водой. Когда она вернулась, Агриппина стояла в той же позе, и в её глазах блестели слёзы.
– Меня похоронишь тут же, рядом с ней.
Паша пыталась что-то возразить, но Агриппина показала рукой, мол, молчи.
– Ну что, поехали домой? – спросила Паша, на что Агриппина неожиданно сказала:
– Подожди, есть ещё одно дело, – и они направились по чисто подметённой дорожке к фамильному склепу Лобачёвых, о существовании которого Паша не знала.
Замок и петли чугунных дверей были смазаны и легко открылись. Агриппина закрыла за собой двери, достала из сумки электрический фонарик, и вместе с Пашей спустилась по лестнице в помещение склепа.
– Здесь похоронены мои родные – дед и бабка, папенька с маменькой и Николка с Михаилом Петровичем, – пояснила Агриппина, и попросила Пашу зажечь фонари.
– Ты хочешь побыть одна? – спросила Паша.
– Нет, я уже помолилась за них. А теперь смотри внимательно – сказала Агриппина, и повторила то, что когда-то показал ей отец.
Паша с изумлением смотрела на тайник, а потом произнесла:
– Слушай, тётя Гриппа, это прямо какой-то Граф Монте-Кристо получается, – и обе рассмеялись.
На обратном пути Паша спросила:
– А Ксения знала о существовании тайника?
– Вообще-то нет, и запомни – «Was wissen zwei, wisst Schwein».
– То, что знают двое, знает и свинья, – перевела Паша и задумалась.
– Надеюсь, что мы с Ксенией тебя правильно воспитали, и ты сумеешь всем этим разумно воспользоваться. Не то, что я не доверяю Николаю, ведь, ты знаешь, как я к нему отношусь, но не зря в народе говорят про пуд соли, который надо съесть вместе. Так что не торопись делиться тайнами, тем более, что до золотой свадьбы вам ещё, ой как долго.
По совету какого-то пройдошливого адвоката, ответственные квартиросъёмщики Рахманова и Сурмина объединили свои лицевые счета, что позволяло, как сказала Агриппина, «в случае чего, не потерять жилплощадь». На вопрос Паши, как ей это удалось, та засмеялась: «не зря купцы в старину говорили – стоит крякнуть да денежкой брякнуть, так и все будет».
После поездки на кладбище Агриппина резко сдала. Она почти не выходила на прогулку, долго лежала в постели. Чтобы отвлечь больную, купили телевизор «КВН-49» с большой стеклянной линзой для увеличения изображения. Вначале Агриппина каждый вечер смотрела передачи, но потом потеряла к просмотру телевизора всякий интерес и часто просто дремала. Однажды поздно вечером, когда Паша зашла к ней, чтобы пожелать спокойной ночи и поменять воду в стакане на ночном столике, Агриппина попросила её задержаться.
– Где моё «смертное», ты знаешь, надеюсь, ничего не перепутаешь. И ещё – залезь, пожалуйста, в нижний ящик письменного стола и достань оттуда серый конверт.
Паша аккуратно его вскрыла и вытащила небольшой лист бумаги для рисования, завёрнутый в папиросную бумагу, которую она бережно развернула. С чуть пожелтевшего листа на неё смотрело лицо молодой женщины, в котором неуловимо угадывались черты Агриппины. Тонкие гибкие линии, выполненные простым карандашом, два-три завитка волос около шеи, несколько штрихов вокруг глаз, едва очерченные губы – вот и всё, но Паша видела перед собой живую, чувственную женщину, одним своим взглядом вызывающую в мужчинах желание. Внизу рисунка было написано «Mme Rahmanova a la memoire de Paris», и стояла подпись «Picasso». Агрипинна, глядя прямо перед собой, произнесла – «Госпоже Рахмановой на память о Париже, Пикассо».
– Девочка, послушай и постарайся запомнить. Только ради Бога, не думай, что старуха сошла с ума. Лет через тридцать, максимум сорок лет – вы с Николаем, а тем более Ксеничка с Николкой до этого доживёте – советская власть развалится как гнилой пень, и железный занавес вокруг России упадёт. И тогда, кто-то из вас пускай обратится в западные художественные аукционы, например, Кристи или Сотбис, где этот крошечный рисунок оценят в такую сумму во франках или долларах, что на них можно будет купить не только дом в Париже, но и замок на Лазурном берегу Средиземного моря.
Спрячь подальше этот конверт и не торопись. Как говорил мой папенька Кузьма Григорьевич: «Терпеть не беда, было бы чего ждать», – Агриппина замолчала, и только было слышно её тяжёлое дыхание.
Паша осторожно направилась к двери, как вдруг Агриппина тихо, но чётко сказала:
– Погоди, я должна тебе ещё кое-что сказать. Присядь ко мне. – Паша присела на кровать.
– Когда Ксения привезла тебя из этого, по-моему, Котласа, я сразу почувствовала что-то неладное.
Вдруг Паша обняла Агриппину и громко зашептала ей на ухо:
– Гриппочка, родная, я всё знаю, и про поезд, где меня подобрала Ксения, и как я её племянницей стала, и как вы боялись, что мне об этом кто-нибудь расскажет.
– А как же ты всё это время молчала? – изумилась Агриппина.
– Когда я у вас только появилась, ты мне сказку прочитала про Машу и Медведя, ну, та которая: «Не садись на пенёк, Не ешь пирожок!». Вот я и придумала, что вы с Ксенией две большущие Медведицы. Пускай, я у вас немного поживу, а потом домой к себе вернусь. А когда немного подросла и что-то соображать стала, то поняла, что возвращаться мне некуда, а мои медведицы просто очень хорошие добрые люди, для которых я родная, как и они для меня. Я старалась не баловаться и вести себя хорошо, так как боялась вас огорчить.
Агриппина почувствовала на себе горячие Пашины слёзы, но не пошевелилась. В памяти всплыли слова, сказанные ею Ксении в том, теперь уже далёком, 1930 году: «Не иначе, как Богородица послала нам в утешение эту девочку», и она подумала: «Ну вот, все долги отдала – теперь можно и умирать».
Хоронили Агриппину в погожий осенний день. Народу было немного – несколько сотрудников Музея, соседка по дому из квартиры №8 Валерия Николаевна, с которой на протяжении долгих лет Агриппина сохраняла добрые отношения, и трое приятелей Николая, которых он попросил помочь. Когда гроб принесли их храма, где проходило отпевание, и установили перед свежевырытой могилой, на дорожке, ведущей к могиле, появились пятеро – Роза, держащая за руку Софу, Наум с большим букетом тёмно-бордовых гладиолусов, и двое мужчин. Один из них – высокий, толстый, в чёрном костюме со значком депутата Верховного совета СССР – Ефим Аронович Гинзбург, а другой, чуть-чуть приотставший, тоже в чёрном костюме, с совершенно незапоминающейся внешностью. Подошедшие поздоровались кивком головы и присоединились к остальным. Роза положила к ногам усопшей цветы и тихонько заплакала. Старенький священник прочитал молитву, попросил всех желающих попрощаться с покойной и велел закрывать гроб.
Когда могилу засыпали землёй и установили временный деревянный крест, Паша пригласила всех на поминки, как того просила Агриппина, в ресторан «Прага». Все двинулись на выход, где их поджидал автобус. На улице к Паше и Николаю подошёл Фима, извинился, что не может присутствовать на поминках, поцеловал Пашу и уехал на большом чёрном автомобиле «ЗИМ».
Накануне поминок, делая заказ в ресторане, Паша и Николай не знали, сколько придёт народу, и поэтому чуть меньше половины мест за столом пустовало. Вышколенные официанты, великолепная сервировка, сверкающие рюмки и фужеры, аппетитные закуски и даже обязательные на поминках блины и кутья – всё это выглядело ошеломляюще.
– Агриппине это бы понравилось, – потихоньку сказала мужу Паша.
– Я думаю, когда она просила устроить поминки в «Праге», то представляла себе нечто подобное. Всё-таки мудрая была женщина, – ответил Николай, и глаза его заблестели.
Минут через сорок, когда обстановка несколько разрядилась, Роза пересела поближе к Паше и Николаю. Официант тут же неслышно подошёл, принёс для Розы чистую рюмку, наполнил её и также незаметно отошёл.
– Ты узнала Фиму?
– Конечно.
– Он стал очень похож на папу. Фима теперь академик, Герой Социалистического Труда, – и, оглянувшись, добавила шёпотом, – он делал атомную бомбу. Товарищ, который с ним, – его охранник, так положено.
Фиме дали пятикомнатную квартиру в доме, где живут академики, и он заставил нас к нему переехать. Я особенно не возражала – во-первых, центр, неподалёку школа, где мы с Наумом работаем, а Софочка учится. А во-вторых, за Фимой надо приглядывать – ведь, он до сих пор не женился. Ему прислали домработницу, женщину лет 50-ти, но я ей в смысле питания не доверяю – уж больно всё калорийное.
Мы с Фимой получили справку из Верховного Суда СССР, в которой написано, что Гинзбург Арон Менделевич 22 августа 1937 года был приговорён к высшей мере наказания, и в тот же день его расстреляли. Приговор в отношении папы отменён по вновь открывшимся обстоятельствам, и дело прекращено. Вот только нам от этого не легче, ведь человека уже не вернёшь.
Паша заплакала и сказала:
– Значит, тётя Берта была права, когда говорила, что мужа уже нет в живых. Жалко, что она и Ромочка так и не увидели эту бумагу.
Вечером Паша долго хлопотала по дому, постоянно возвращаясь в мыслях к событиям прошедшего дня. Николай, как всегда после выпивки, мгновенно заснул и теперь тихонько похрапывал, изредка постанывая во сне. В комнате Агриппины она сняла с зеркала простыню, вытерла пыль, поставила на место том Льва Толстого «Война и мир», с которым умершая последние месяцы не расставалась, и немного постояла перед окном, глядя на ярко освещённое здание Музея.
У себя в комнате Паша поцеловала детей, выключила торшер, который был у них вместо ночника, и легла спать.
Под утро ей приснился двор, покрытый искрящимся в лунном свете снегом. На дворе стояли три мохнатые лошадки, запряжённые в сани. Тятенька, одетый в полушубок, шапку, подшитые кожей валенки и с рукавицами, заткнутыми за пояс, поочерёдно подходил к саням, поправлял лошадиную упряжь и проверял – надёжно ли закреплён груз. Было безветренно, и пар от дыхания лошадей стоял в морозном воздухе. Андрюшка, которого первый раз взяли с собой в город, затаился в санях, боясь, как бы отец не передумал и не оставил его дома. Раздалось «Ну, с Богом!», тятенька и возчики, которые до этого курили у раскрытых настежь ворот, взяли лошадей под уздцы и повели со двора. Было слышно, как полозья саней поскрипывают на свежевыпавшем снегу.
Ребятишки, среди которых была маленькая девочка, толкаясь и смеясь, гурьбой бросились в избу. Маменька перекрестила удалявшийся обоз, проверила запор на воротах и тщательно закрыла за собой дверь в сени, чтобы тепло не выходило наружу.
Добавить комментарий