Понимая, что занятия в школах Москвы возобновятся не скоро, Ксения приняла решение – сразу после Нового года отправить Пашу к родственникам в Ярославль, в противном случае учебный год будет потерян, да и полученные школьные знания постепенно забывались. Дядя Николай, который работал мастером цеха, жил с семьёй в небольшом домике в рабочей слободе со странным названием Полушкина роща, расположенной неподалёку от автомобильного завода. К моменту появления Паши на заводе, помимо дяди Николая, работали все члены семьи, кроме школьников Алёшки и Петьки. Анфиса – родная сестра Паши — после восьмилетки окончила механический техникум и трудилась технологом в одном цеху с дядей Колей.
Записавшись в школу, с первого же дня занятий Паша самым серьёзным образом отнеслась к учёбе, занимаясь каждую свободную минуту и стараясь как можно быстрее наверстать пропущенный материал. Желание Паши обязательно получить аттестат зрелости семья дяди восприняла как причуду Ксении.
– Наша гостья какая-то не такая – всё занимается, да занимается. Совсем не в нашу породу пошла, – то ли в шутку, то ли серьёзно говорил жене Ольге дядя Николай.
– Да это Ксения в своей Москве ей внушила – учись и учись. У самой не получилось, так хочет приёмного ребёнка сделать образованным. По правде сказать, девка она работящая. Полы моет так, что Анфиске с Лизкой за ней не угнаться.
Чтобы не чувствовать себя иждивенкой, Паша устроилась ночной санитаркой в расположенный неподалёку госпиталь для раненых, что давало возможность получать продовольственные карточки, а нередко и тарелку каши с куском хлеба на завтрак. Кроме этого, из Москвы Ксения регулярно присылала Ольге денежные переводы, как плату за проживание и питание племянницы.
Упорные и систематические занятия принесли свои плоды, и девятый класс был окончен без троек. На будущий год Паша решила поступать в медицинский институт, и все каникулы упорно занималась по химии, физике и биологии, проводя почти каждый день в центральной библиотеке города.
Летом 1944 года, после окончания 10 класса Прасковья Тихоновна Сурмина успешно выдержала экзамены и поступила на лечебный факультет Ярославского медицинского института.
Война закончилась, и Паша приехала в Москву, оформив перевод во 2-й мединститут. 1 сентября начались занятия, и Паша с первых же дней столкнулась с трудностями. Уровень преподавания в Ярославле был слабее, чем в Москве, и частенько приходилось оставаться в институте допоздна, чтобы наверстать пропущенный материал.
Агриппина целыми днями пропадала в Музее, где началось восстановление здания после бомбёжки и ремонт стеклянной крыши. Распаковывались экспонаты, спрятанные в подвалы на случай бомбёжки, возобновлялись экспозиции, некоторые залы открылись для посещения. В один из таких суматошных дней Рахманову пригласили к директору. Самого Сергея Дмитриевича Меркурова на месте не оказалось, а вместо него в кабинете находились трое – двое мужчин в штатском, принадлежность которых к НКВД не вызывала сомнений, и интеллигентного вида молодая женщина.
– Ирина Антоновна, – представилась она и протянула руку. – У нас есть к Вам предложение, но прежде, чем его высказать, просьба подписать обязательство о неразглашении того, что Вы здесь услышите.
«Если бы пришли арестовывать, то не стали бы руку пожимать. А женщина, сразу видно, или Университет, или ИФЛИ окончила», мелькнуло в голове у Агриппины. Она, не читая, расписалась на листе бумаги, который ей протянул один из нквдэшников.
– Ваш Музей, - обратилась к Рахмановой женщина, – наряду с другими музейными учреждениями, выбран как объект хранения трофейных произведений искусства, вывозимых из Германии. К ним относятся картины, скульптуры, ювелирные изделия, монеты, иконы, книги. Доставленные предметы получают свои инвентарные номера и становятся единицами хранения. Каждая такая единица должна быть атрибутирована и подготовлена к длительному хранению. К Вам, Агриппина Кузьминична, мы обратились как к специалисту по западноевропейской живописи. Я, ещё учась в ИФЛИ, читала Ваши статьи о Модильяни, Пикассо, Сутине и других художниках, работавших во Франции перед Первой мировой войной. Кстати, Вам будет увеличен оклад, так сказать, надбавка за секретность.
– Я понимаю, что времени на раздумье у меня нет?
− Совершенно верно, эшелоны с трофеями уже находятся в Москве.
Подписав необходимые документы, Агриппина села в Итальянском дворике перед безукоризненно выполненной копией скульптуры Давида работы Микеланджело (подлинник она видела во Флоренции во время путешествия вместе с Михаилом Петровичем по Италии в 1912 году): «Может быть, и напрасно согласилась сотрудничать с «этими», после всего произошедшего. Сначала разорили, отобрали всё, а теперь мне доплачивать, видишь ли, будут за секретность. Но уж больно справедливо решили наказать германцев – так им и надо». Агриппина люто ненавидела немцев, развязавших две мировые войны, в результате которых, как она считала, погибла европейская цивилизация, а в России воцарились большевики.
Готовясь к зимней сессии, Паша не давала себе ни малейших поблажек. Особенно трудно было учить анатомию, которую приходилось зубрить с утра до вечера. В пасмурный декабрьский день, когда за окном уже начало темнеть, в квартире зазвонил телефон, который теперь находился не в комнате Гинзбургов, а в коридоре. К телефону подошла новая соседка по фамилии Донская – крупная, сорокалетняя женщина в ярком, явно трофейном, шёлковом халате. Она и её муж – красномордый пузатый мужчина — работали в торговле, о которой Агриппина как бывшая купеческая дочь отзывалась с насмешкой: «Раньше была торговля и торговые люди, а теперь мелкие жулики, которых настоящие купцы и на версту к лабазу бы не подпустили».
В дверь комнаты постучали: «Кого-нибудь из Сурминых к телефону!». Паша взяла трубку, сказала: «Слушаю», и в ответ прозвучал незнакомый женский голос:
– Алё, мне нужна Прасковья Тихоновна Сурмина.
– Это я, – ответила Паша, и на душе вдруг стало неспокойно.
– Вас беспокоят из Института Склифосовского. Ваша мама внезапно заболела, и Сергей Сергеевич Юдин попросил передать, чтобы вы срочно приехали. Она лежит в 4-ой палате первого хирургического отделения.
– Спасибо, еду, – Паша положила трубку и некоторое время стояла в растерянности, в том числе и оттого, что Ксению назвали мамой. Затем она быстро оделась, написала и засунула под дверь комнаты Агриппины записку, положила в сумку учебник по анатомии и помчалась в Институт Склифосовского.
Сидевшая рядом с кроватью, на которой лежала Ксения, женщина в белом халате обернулась, и Паша узнала близкую знакомую тёти Ксении доктора Загорскую. Та жестом показала: «Погоди» и вместе с Пашей вышла за дверь.
– Ей ввели обезболивающее и снотворное, и теперь она спит.
Наталья Петровна Загорская рассказала, что во время проведения плановой операции Ксения Михайловна согнулась от приступа боли, ухватилась за край операционного стола и начала терять сознание. Её положили в палату, где она понемногу пришла в себя. Жаловалась на сильные боли в подвздошной области. Стула у неё не было почти неделю, но до сегодняшнего дня болей не было. Когда плановая операция закончилась, её осмотрел Юдин и велел срочно сделать рентген желудка и кишечника. Он попросил позвонить Прасковье и рассказать о случившемся.
Когда Паша заглянула в кабинет Юдина, Сергей Сергеевич разговаривал по телефону и жестом показал: «Садись!». Закончив разговор, он велел принести чай и печенье, но Паша к ним не притронулась.
– Здравствуй! Давно не виделись, ещё с довоенных времён. Ты здорово выросла. Сейчас на каком курсе медицинского института?
– На втором.
– Тогда буду разговаривать с тобой как с будущим врачом. Дело плохо, совсем плохо. У Ксении Михайловны, по всей видимости, сильно запущенный рак желудка с метастазами в кишечник. На завтра назначена операция, надеюсь, всё пройдёт успешно, а затем – сколько бог отпустит, бывает и пару лет. Так что, крепись, девочка.
Юдин встал из-за стола и подошёл к окну.
– Мы, ведь, с Ксенией Михайловной с 1915 года вместе. Правда, разлучались на несколько лет, а потом снова встретились. Она тебе, наверное, рассказывала.
Паша кивнула, не поднимая головы, так как её душили слёзы.
На следующий день они с Агриппиной очень долго сидели в больничном коридоре, ожидая окончания операции. Наконец, в коридоре показался Сергей Сергеевич и подошёл к ним. Агриппина и Паша поднялись, держась за руки. Паша мгновенно всё поняла по выражению его лица, но сдержала себя и не заголосила, как тогда в госпитале, а изо всех сил сжала ладонь Агриппины да так, что та чуть не закричала.
– К сожалению, оказалось, что медицина бессильна Я сформировал из непоражённой ткани желудок размером с кулачок – не больше, да ещё три четверти кишечника удалил, но сердце не выдержало. – Хирург помолчал, а потом неожиданно добавил, – может быть, так оно и лучше – она бы неизбежно от голода погибла, да только мучиться пришлось бы.
На глазах Юдина показались слёзы, и он отвернул лицо.
Похоронили Ксению на Пятницком кладбище. Место для могилы выбрала Агриппина с дальним, а может, и не дальним – это уж как Бог пошлёт – прицелом, чтобы лежать вместе с Ксенией неподалёку от фамильного склепа Лобачёвых, на пригорке, между двух ясеней. На панихиде в морге Института Склифосовского было много народу, в основном, коллеги по работе. Выступали профессор Юдин, доктор Загорская и, как было объявлено: «от семьи слово скажет Агриппина Кузьминична Рахманова». Во время её выступления даже многие мужчины не выдержали и заплакали, и это, не говоря о женщинах, которые рыдали в голос. Юдин потихоньку спросил у Паши, показывая на Агриппину: «А кем она приходиться покойной Ксении Михайловне?», на что Паша ответила,
– Сестрой.
Поздно вечером, когда приглашённые на поминки ушли, посуда была перемыта и расставлена по местам, Агриппина и Паша сели попить чай.
– Тётя Гриппа, скажи, а как научиться говорить так, чтобы люди плакали?
– Как научиться? Да это очень просто – для этого надо потерять сначала родителей, потом мужа и сына, а затем и самую близкую подругу. Надо, чтобы унизили твоё человеческое достоинство, отобрали у тебя имущество и хотя бы не убили – вот тогда, возможно, достучишься до людей. А то, какие слова ты подберёшь, как выразишь свои мысли – это зависит от образования, которое ты получила в детстве и юности. Надеюсь, девочка, ты поняла?
Паша согласно кивнула головой и обняла Агриппину.
Осенью 1946 года неожиданно из эвакуации возвратилась Роза Фельдман и не одна, а с пятилетней дочкой Соней. Роза рассказала, что Ромка храбро воевал, стал командиром танковой роты. В 1944 году при освобождении города Могилёва он сгорел в танке и посмертно был награждён орденом Красного Знамени. Берточка умерла год назад, и её похоронили на еврейском кладбище города Ашхабада. Фима стал большим учёным, защитил диссертацию, которую признали как докторскую. В Ашхабаде она доучивалась в местном педагогическом институте, по окончании которого преподавала историю и русский язык. Жили они бедно – у Берточки, Розы и Софочки были иждивенческие карточки. Помогал Ромка, который ежемесячно посылал им свой денежный аттестат. Все её родные в Одессе погибли – расстреляли немцы.
От Рувима по-прежнему нет никаких вестей, а с его родными она связь утеряла. Люди они неприятные, видимо, боятся, что Роза попросит у них денег на Софочку.
Узнав о смерти Ксении, она заплакала, причитая, точно как Берточка: «Боже, какое горе, какое горе».
Комната Гинзбургов была занята какой-то тёмной личностью, которую, по всей видимости, за взятку вселил управдом Черепков. Когда Роза, временно жившая у Паши, пошла в домоуправление выяснять в чём дело, то на неё наорала горластая тётка, заместительница Черепкова.
– Ваша семья, когда в октябре 41 года удирала из Москвы, как положено, ничего не оформила, а теперь ещё претендуете на площадь?
Роза пыталась возразить и обещала пожаловаться, на что услышала в ответ:
– Во-первых, вы мне не хамите, а во-вторых, вашей национальности вообще нечего в столице делать.
Вечером того же дня, когда обсуждали план дальнейших действий, Роза неожиданно сказала:
– Надо позвонить Фиме. Когда мы уезжали из Ашхабада, то по просьбе Фимы нам помогал его товарищ по Университету Саша Каждан. Он рассказал, что мой брат с 1944 года был переведён на страшно секретную работу, и об этом нельзя никому говорить. Действительно, адрес у него какой-то странный – «Москва №112», и телефон московский, только звонить надо через цифру 7. Где он находится, я так и не поняла, но в письмах сообщал, что если у нас возникнут трудности, чтобы мы немедленно ему позвонили.
Не прошло и пары дней, как в квартире появились два гражданина в габардиновых плащах и шляпах, а с ними дворник дома Корягин. Через полчаса комната Гинзбургов со всем её содержимым была предоставлена в распоряжение гражданки Фельдман и её дочери. Перед уходом один из штатских попросил Розу расписаться в акте приёмки жилплощади, забрал один экземпляр себе и вежливо упрекнул:
– Ну что же вы, гражданка Фельдман, отвлекаете по пустякам товарища Гинзбурга от государственных дел. В следующий раз звоните прямо нам, – и протянул бумажку с номером телефона. Да, и на всякий случай, замочек поменяйте, хотя мне кажется, что проблем у вас не будет.
Во время визита незнакомцев Агриппина через окно наблюдала, как домоуправ Черепков боязливо выглядывал из арки противоположного дома, постоянно вытирая вспотевшую лысину.
На четвёртом курсе началась врачебная специализация, и Паша остановила свой выбор на офтальмологии. Конечно, имея перед глазами пример Сергея Сергеевича Юдина и поддерживая с ним добрые отношения, она могла бы выбрать хирургию, но вместе с тем понимала, что женщины-хирурги находятся в более уязвимом положении, чем мужчины.
На кафедре глазных болезней профессора Амаяка Гургеновича Оганесяна к Паше отнеслись подобно тому, как старшие в хорошей семье относятся к младшим – всячески помогают, но не сюсюкаются. Сначала её учили элементарным вещам – закапывать глазные капли и закладывать мазь, измерять внутриглазное давление, подбирать очки, накладывать повязки на глаза. Паша принимала участие в приёмах больных, которые вела доцент Курышева, училась готовить препараты для биопсии – лабораторного исследования живых тканей глаза, что позволяло выявлять злокачественную опухоль. Практические занятия по офтальмологии проходили в глазной клинике 1-й Градской больницы, являвшейся базовой клиникой 2-го мединститута. Студенты вместе с врачами клиники участвовали во врачебных обходах, присутствовали на операциях, учились заполнять документы — историю болезни и выписку.
В свободный промежуток между занятиями, которые студенты почему-то называют «окном», Паша, быстро перекусила яблоком и уселась в коридоре глазного отделения на свободный диванчик, чтобы почитать учебник. Чувствуя, что она начинает засыпать, Паша встала и чуть не столкнулась мужчиной в больничной пижаме и тапочках, который стоял перед ней и улыбался.
– Девушка, извините. Я вначале подумал, очень странно – врач, а почему-то спит в коридоре, но потом сообразил, что вы студентка.
– Да, как-то незаметно задремала. Скоро сессия, много зачётов и экзаменов, поэтому встаю пораньше, а ложусь поздно.
Паша окончательно проснулась и внимательно разглядела больного. Молодой мужчина, лет двадцати восьми, выше среднего роста, плечистый. Волосы густые, русые, на подбородке крошечная ямочка, когда улыбается, видны крепкие белые зубы. Левый глаз заклеен марлей, а правый тёмно-серый смотрит внимательно.
– Вы, наверное, здесь лежите в глазном отделении? – спросила растерянно Паша.
– А как вы догадались? – услышала она в ответ, и оба начали громко смеяться.
– Ой, нам сейчас попадёт, – прошептала Паша.
– Между прочим, меня зовут Николай Темнов, можно Коля, а вас?
– Меня зовут Прасковья Сурмина, можно Паша, – ответила она ему в тон, и оба снова начали смеяться, но уже потихоньку.
– А во сколько у вас заканчиваются занятия?
– Ещё два часа и всё.
– Можно я ас потом домой провожу, а то я уже здесь вторую неделю и немного одичал от безделья? Читать – глаз устаёт, играть в домино я не любитель. Пробовал писать, но что-то не идёт.
– Хорошо, я согласна. Итак, встречаемся в шесть вечера в гардеробе этого корпуса.
Николай ждал Пашу, сидя на деревянной лавке в вестибюле. Когда она появилась, спускаясь по лестнице, он встал и пошёл ей навстречу. На нём была длинная офицерская шинель без погон, чёрные хромовые сапоги и матерчатая фуражка. Паша надела шерстяное пальто с цигейковым воротником и замоталась в серый, деревенской вязки шерстяной платок.
– Ни дать ни взять «Барышня-крестьянка» из повести Пушкина», – всплыло в голове Николая.
Они вышли с территории больницы и пошли по Большой Калужской улице в сторону центра. В лицо дул свежий мартовский ветер с крупинками снега, было скользко, так как к вечеру начало слегка подмораживать. Николай подумал и, не спросив разрешения, взял Пашу под руку, на что она согласно кивнула головой.
По дороге Николай рассказал, что родом он из города Балакова Саратовской области, из учительской семьи. В 1939 году окончил десятилетку и поступил на историко-филологический факультет Саратовского Университета. Со второго курса ушёл в армию добровольцем и был направлен в Арзамасское пулемётно-миномётное училище. Провоевал с февраля 1942 года до ноября 1944 года, когда был ранен. Неподалёку разорвался снаряд, его контузило, а мелкие осколки попали в лицо, при этом левый глаз был повреждён, но он видит. На этот раз в больницу попал, потому что из-под нижнего века начал выходить осколок.
– А чем вы занимаетесь здесь, в Москве?
– Учусь в Литературном институте.
– Неужели есть такой институт? – удивлённо спросила Паша.
– Ещё как есть, – засмеялся Николай и рассказал, что ещё в школе начал писать стихи, публиковался в саратовских газетах. Во время войны сочинил несколько стихотворений и даже небольшую поэму, но после того, как прочитал «Жди меня» Константина Симонова, понял – с поэзией надо заканчивать. В госпитале, когда немного оклемался, Николая будто прорвало. Достал толстую тетрадь и за три недели написал документальную повесть «Миномётчики». Попросил одного товарища за бутылку водки и папиросы переписать повесть – уж больно у того красивый почерк был – и отослал её в газету «Красная Звезда», а оттуда рукопись переслали в журнал «Знамя». Конечно, название повести надо было бы изменить, но теперь поздно. Писатель Всеволод Вишневский, автор знаменитой «Оптимистической трагедии» и сценарист фильма «Мы из Кронштадта», прочитал повесть и дал ему рекомендацию в Литературный Институт.
– Ну вот, пожалуй, и всё. Да что это я разболтался. Давайте, Паша, вы о себе что-нибудь расскажите.
За разговорами оба не заметили, как прошли Большой Каменный мост, поднялись по Ленивке – самой короткой улице Москвы и оказались на Волхонке, около Пашиного дома. Прощаясь, Паша продиктовала номер своего телефона, который Николай записал химическим карандашом на ладони, и они, рассмеявшись, расстались.
Вечером, за ужином Паша рассказала Агриппине о своём новом знакомом.
– А как он выглядит?
– Да, по-моему, обыкновенно. Высокий, симпатичный. С ним просто и весело, ну, понимаешь, как будто я с ним давно знакома.
– Ну, хоть как зовут его, ты узнала?
– Ой, а я разве не сказала. Имя у него самое обыкновенное – Николай.
Услышав эти слова, у Агриппины в душе что-то дрогнуло.
Наступила зимняя сессия, и Паше было некогда вздохнуть. Наконец, все экзамены были успешно сданы, и, когда Николай предложил сходить в кино, она охотно согласилась. В кинотеатре «Ударник» шёл трофейный фильм «Девушка моей мечты», билеты на которые удалось купить только у спекулянтов, шнырявших перед кинотеатром. После сеанса они медленно брели по набережной, обсуждая фильм, потом повернули обратно, и, когда подошли к дому, Паша предложила зайти попить чаю.
– Кстати, ты ещё не познакомился с моей тёткой – её зовут Агриппина Кузьминична.
– Слушай, неудобно заходить с пустыми руками, ты хотя бы предупредила заранее.
– Агриппина, хоть и училась в Сорбонне, но как бывшая купчиха нас поймёт. В следующий раз покажешь своё воспитание, а пока пошли.
Паша проводила Николая в свою комнату, а сама заглянула к Агриппине. Услышав о госте, та всполошилась и кинулась переодеваться.
– Слушай, успокойся. Коля вполне вменяемый человек и без всяких «цирлахов-манирлахов»
Николай сначала смущался, но быстро освоился и даже, незаметно для себя съел весь хлеб. Приметливая Паша сбегала к Розе, одолжила у неё хлеб и пригласила в гости, когда Софочка уснёт.
За чаем много смеялись, особенно когда Роза, которая остроумием пошла в мать, рассказывала о проделках своих «мальчишек». Роза преподавала историю в мужской школе № 112 в Южинском переулке, ученики, даже самые отъявленные хулиганы, к ней относились хорошо и на её уроках не безобразничали.
Возвратясь от Паши, Агриппина никак не могла уснуть, потом встала, зажгла свет и достала из шкафа коробку с фотографиями Николки. Она долго перебирала снимки, разыскала в письменном столе большую лупу и внимательно всматривалась в лицо сына, пытаясь вспомнить, какой формы ямочка была у него на подбородке.
В конце августа 1949 года в присутствии свидетелей Розы Фельдман и друга Николая по Литературному институту, фронтовика Григория Бакланова Прасковья Сурмина и Николай Темнов расписались, и тем же вечером уехали в Балаково к родителям мужа. Агриппина подарила Паше своё обручальное кольцо, а Николаю – пишущую машинку «Rheinmetall» с русскими буквами.
Добавить комментарий