В хирургическом отделении Института имени Склифосовского плановые операции обычно назначались на понедельник и четверг, однако, помимо них, проводились ещё и экстренные операции, и это, ещё не считая ночных дежурств. В один из таких дней уставшая Ксения с трудом добралась до дому и не в силах разогреть ужин прилегла отдохнуть. Неожиданно в дверь комнаты постучали, Ксения спустила ноги на пол и громко сказала: «Войдите». В комнату зашла соседка. Полная высокая женщина, не без любопытства осмотрелась по сторонам и певуче, с заметным еврейским акцентом сказала:
– Я сильно извиняюсь за своё нахальство, но мне сказали, что вы врач.
– Я не врач, а операционная сестра, – несколько раздражённо, ответила Ксения.
– Это ещё лучше, так как речь идёт о здоровье мадам Рахмановой, как я слышала, она бывшая хозяйка этой квартиры.
– А что с ней такое?
– Она уже не один день болеет, и поверьте – это не мигрень. Вы бы видели, как эта женщина с трудом добирается, извините, до туалета. Я сегодня днём совершенно случайно заглянула к ней в комнату и схватилась за сердце. Как говорил мой сосед в Одессе Фиранчук: «краше в гроб кладут». Я сказала этим, на кухне – давайте вызовем врача, и что вы думаете, они мне ответили? «Ничего этой купчихе не сделается, а помрёт, так нам ещё лучше – жилплощадь освободится» Нет, это не люди, – и женщина произнесла незнакомое, но судя по выражению её лица, не очень доброе слово.
– Что ж, пойдёмте, посмотрим, – не очень доверяя словам соседки, предложила Ксения.
В комнате царил полумрак, и чувствовалось, что она давно не проветривалась. На полу около кровати был виден тазик со следами рвоты. На кровати тяжело дыша, на спине с закрытыми глазами лежала женщина. Её покрытое потом лицо было искажено гримасой боли. Ксения попросила зажечь люстру, но больная на свет не прореагировала.
– Агриппина Кузьминична, что у вас болит? – громко спросила Ксения, но вопрос остался без ответа. Тогда Ксения откинула одеяло, приподняла ночную рубашку и начала осторожно прощупывать живот. Когда она прикоснулась к правому подреберью, больная громко застонала. Ксения зажгла настольную лампу, стоящую в изголовье, и стала внимательно рассматривать лицо Рахмановой.
– Простите, я не спросила ваше имя и отчество? – Ксения обратилась в своей спутнице.
– Берта Абрамовна, можно просто Берта, – немного смущаясь, ответила соседка.
– Берта Абрамовна, вам не кажется, что кожный покров, простите, кожа на лице пожелтела?
– Да, и сильно заметно.
– Боюсь, что дело плохо, надо срочно вызывать карету «Скорой помощи». Вы посидите с больной, а я схожу позвонить – тут недалеко около музея есть таксофон.
– Вам не надо никуда ходить. Моему Арону два дня назад от работы установили телефон, звоните на здоровье. Пойдёмте, я вам покажу, где аппарат. И заодно посмотрю, как там мои бандиты Ромка и Фимка, – в её голосе явно прозвучало тепло.
Через два часа карета «Скорой помощи» с Агриппиной Кузьминичной и сопровождавшей её Ксенией подъехала к приёмному отделению Института Склифосовского. К счастью, профессор Юдин оказался на работе, и Ксения обратилась к нему:
– Сергей Сергеевич, посмотрите, пожалуйста, больную Рахманову, которую привезли только что. Это не моя родственница, просто знакомая, но, мне кажется, что всё очень серьёзно, и ей грозит летальный исход.
Юдин с недоумением посмотрел на Сурмину:
– Ксения Михайловна, о чём вы говорите. Причём тут родственница – не родственница. Прежде всего, она человек, который нуждается в помощи. Показывайте вашу больную.
Через десять минут Юдин вышел из палаты приёмного отделения и приказал срочно готовиться к операции.
Сразу после операции и в последующие несколько дней Ксения ненадолго забегала в палату, чтобы принести клюквенный морс и справиться о состоянии больной Рахмановой. Через неделю, когда Агриппина немного окрепла и пришла в себя, Ксения пришла ближе к вечеру, удобно устроилась на больничном стуле и подробно рассказала о том, что случилось, начиная с прихода Берты Гинзбург, и заканчивая операцией, которую блестяще провёл профессор Юдин. У Агриппины камни в жёлчном пузыре перекрыли жёлчные протоки, и началось воспаление. Пришлось произвести холицистэктомию, иначе говоря, удаление жёлчного пузыря, так как в противном случае мог бы возникнуть гнойный перитонит. Все камни Ксения сохранила в целости и сохранности и обязательно их передаст владелице. При этих словах женщины начали смеяться, но Ксения приказала немедленно прекратить смех, так как могут разойтись швы. После того, как Ксения попрощалась, Агриппина сказала:
– Поскольку я старше, то предлагаю перейти на «ты», хватит эти политесы соблюдать. Ксения в ответ её поцеловала и негромко сказала: «Давай, выздоравливай».
Агриппина быстро пошла на поправку и уже через месяц вышла на работу. Похудевшая – видимо сказалась жёсткая диета – и похорошевшая, в один из дней она пригласила к себе на чай Ксению и Берту. Гарднеровский фарфоровый чайный сервиз, серебряные столовые приборы, красивый торт, шоколадный набор из Елисеевского магазина и бутылка «Массандры» украшали стол, накрытый белоснежной скатертью. После пары рюмок крымского вина и вкусного – «ну прямо, как до революции» – торта, завязался оживленный разговор. Берточка оказалась весёлой, языкастой собеседницей, и за столом чуть не умерли со смеху, когда она рассказывала о том, как к ней сватался один из главарей одесских бандитов, и что из этого вышло.
Вечер подошёл к концу, подруги начали прощаться, Агриппина наполнила рюмки «на посошок»:
– С детства, хотя моя мать рано умерла, я привыкла, что кто-то живёт рядом, заботится обо мне, и казалось – так будет всегда. Но, как учили меня в гимназии на уроках Закона Божьего, – «Человек предполагает, а Бог располагает», и прежняя жизнь в одночасье рухнула. Родственники, убедившись, что богатства у меня нет, куда-то исчезли, и осталась я одна. Если бы не вы, мои дорогие, лежала бы сейчас на Пятницком кладбище и, как говорил мой папенька-купец, «глину бы сторожила». Я хочу кое-что подарить вам на память и прошу не отказываться, так это от чистого сердца.
Берточка, хотя вы, евреи, считаете, что золото – это дети, но, я думаю, золотая брошка для твоей Розы может пригодиться. Не успеешь оглянуться, а она уже замуж пойдёт, – и все дружно засмеялись.
– А это для тебя Ксюша, – Агриппина развернула бумагу, в которую была упакована небольшая картина, написанная маслом. Этот пейзаж мой муж Михаил Петрович писал в Париже по памяти. Его друг Константин Коровин – замечательный русский художник, очень тепло об этой вещи отзывался. Пусть у тебя висит, будешь смотреть и душой отдыхать.
Ксения повесила картину на простенке между окнами и внимательно её рассмотрела. Вроде бы ничего особенного – белые берёзки на фоне тёмного леса, небольшой ручей с зеленоватой водой и яркие солнечные пятна на изумрудной траве, но картина как будто наполнила комнату свежим воздухом, и казалось, что этот пейзаж находился здесь всегда.
Детей в коммунальной квартире №5 жило предостаточно – четверо у Шварёвых, по трое у Гинзбургов и Файзулиных, и годовалый младенец у Ягуньковых, поэтому появление ещё одного ребёнка осталось почти незамеченным. Прописка Паши, вопреки ожиданиям, прошла на удивление просто. Ксения принесла в домоуправление метрику племянницы, бумаги из сольвычегодского ЗАГСа, написала заявление, и служащая зарегистрировала Прасковью Тихоновну Сурмину в домовой книге. Присутствующий при этом домоуправ Черепков уважительно сообщил, что «теперь по жировочке придётся платить и за ребёнка», на что Ксения его поблагодарила и сказала, что примет это к сведению.
Поначалу Ксения старалась Пашу одну не выпускать из комнаты. После посещения уборной, придя к себе в комнату, Паша старательно вытерла полотенцем вымытые руки и спросила:
– А почему в городе люди срут в избе? – чем привела Ксению в полнейшее замешательство. В памяти всплыла прошедшая перед ней бесконечная череда раненых солдат, а по сути, простых крестьян, которые по прихоти судьбы встали под ружьё, оставаясь простыми деревенскими мужиками со своей речью, душевным миром и бытовыми привычками.
Чистить зубы перед сном оказалось для Паши в новинку, но вскоре она к этому привыкла, как и ко многому другому, например, к воде, льющейся из крана, электричеству или к чёрному громкоговорителю, из которого доносились слова и музыка.
Первым человеком, с которым в квартире познакомилась Паша, была Агриппина. Войдя в комнату, девочка замерла от удивления – картины и фотографии на стенах, книги и альбомы, хрустальная люстра, золотистые шторы, обитые штофом стулья и кресла, мебельный гарнитур карельской берёзы, одним словом, остатки некогда роскошной обстановки буржуазной квартиры.
– Тётя Гриппа, – представилась необычно одетая женщина в пёстром халате с нарисованными невиданными зверями и яркими птицами, – а тебя как зовут?
– Паша Сурмина, мне четыре года, – заученно сказала девочка и показала четыре пальца. Меня Андрюшка научил, – сказав это, она внезапно осеклась. Агриппина предложила конфету, Паша вопросительно посмотрела на Ксению, и та согласно кивнула головой.
– Паша, надо тёте сказать спасибо. Вообще-то, мы пока много не едим, – Ксения заметно волновалась. Агриппина показала девочке модель крейсера, который когда-то принадлежал покойному Николке, и отвернулась, чтобы вытереть слёзы. На прощанье тётя Гриппа подарила Паше «Сказки Пушкина» с красочными иллюстрациями Ивана Билибина, на что та громко и чётко сказала: «Спасибо».
Поздно вечером Агриппина тихонько постучала в дверь комнаты Сурминых.
– Не спишь?
– Какой тут сон. Думаю, что делать с Пашей. Надо кого-то нанять, чтобы с ней сидели, когда я на работе.
Агриппина взяла Ксению за руку, усадила за стол, сама села почти рядом и зашептала почти на ухо:
– Ближе тебя у меня никого нет, ты мне как младшая сестра. Я вижу, что после появления Паши ты не находишь себе места, словно сама не своя. И дело не в том, что у тебя появился ребёнок, с этим ты легко справляешься, – тут другая причина. Я хоть и купчиха, да к тому же образованная, вроде бы от простого народа далека, правда, спасибо большевикам, они ко мне в дом простой народ притащили, но различить городскую девчонку и деревенскую могу.
Ксения обхватила себя обеими руками, чтобы унять внезапно возникшую дрожь, и поведала Агриппине всё, начиная с той ночи, когда принесли срочную телеграмму из Сольвычегодска. Выслушав Ксенин рассказ, Агриппина некоторое время помолчала, а потом вдруг заулыбалась.
– Ты, что? – с недоумением спросила Ксения.
– Представила себе, как ты на ходу поезда в туалете боролась со вшами. Да я бы так ни за что в жизни не смогла. А насчёт твоих переживаний скажу, как перед Богом, – Агриппина перекрестилась, – только слепой не видит, что эти упыри сделали со страной. Эти нелюди подняли бедных на богатых, расстреляли, посадили в лагеря и тюрьмы миллионы порядочных людей, повыгоняли неугодных за границу, превратили промышленников и торговых людей в изгоев, лишив их собственности. Ты пойми – Сталину нужны рабы на стройках пятилетки. Большевики грамотно организовать работу не могут, да и не умеют, платить людям деньги не хотят, – гораздо проще часть народа объявить врагами, отобрать у них имущество и сослать в Богом забытые места. Деревня стонет от колхозов, мужики разбегаются по городам.
Представляешь себе, как должна впасть в отчаяние мать, чтобы посадить своего ребёнка в первый попавшийся поезд. Главное – ты спасла живую душу от гибели. Даже страшно подумать, что с ней могло бы случиться, – Агриппина показала головой на спящего ребёнка, – не встреть она тебя. Не иначе, как Богородица, зная о смерти близких наших, послала нам в утешение эту девочку. Теперь у нас с тобой главная задача – вырастить её и воспитать не хуже, чем нас с тобой воспитывали. Ты мне вот что скажи, а Паша крещёная?
– Думаю да. Крестик на ней старинный, я только шнурочек поменяла, старый уж больно грязный был.
– Ну и, слава Богу, хотя «товарищи» веру в Бога категорически не одобряют.
– Слушай, Гриппа, я тебе пока деньги вернуть не смогу, ну те, что ты дала мне перед отъездом на похороны.
– Даже и не думай. Я тебе так скажу – нам с тобой теперь денег на ребёнка изрядно понадобится. Слава Богу, папенька мой Кузьма Григорьевич человеком предусмотрительным был, обо всём позаботился. Так что, о деньгах не беспокойся, не на тот же свет мне их с собой тащить.
К семи годам Паша умела читать, писать печатными буквами и знала азы арифметики, которым её научил Фима Гинзбург. Агриппина регулярно занималась с Пашей и Розой французским языком, читала сказки, разучивала с ними стихи, пела песенки, причём у обеих оказались прекрасная память и хороший слух.
1 сентября 1933 года Паша Сурмина пошла в 1-й класс. От прежней худенькой, робкой девчонки с короткими волосиками не осталось и следа. Теперь это была крепкая, рослая первоклассница в клетчатом платье с русыми волосами, заплетенными в косички с шёлковыми бантиками. 110-я школа, куда Ксения записала племянницу, находилась в одном из арбатских переулков. В этой школе учились дети Гинзбургов, и по утрам Паша отправлялась в школу с кем-то из них. Первое время её из школы забирала Агриппина, а уже через месяц девочка возвращалась домой либо с кем-то из детей, живущих поблизости, либо самостоятельно.
В 1934 году у Ксении, по пути в Крым, на пару дней остановились брат Николай с женой Ольгой. Перед их приездом Ксения сильно волновалось, но всё прошло хорошо. Родные отметили, что Паша окрепла и поправилась, и, как пошутил Николай, «из замухрышки превратилась в пригожую девочку».
Душным августовским вечером 1937 года Ксения вернулась с работы поздно. Где-то за Москвой-рекой собирались тучи, и были слышны далёкие раскаты грома. Паша была на даче в подмосковной Загорянке, куда поехала погостить по приглашению своей школьной подруги Тани Сухотиной. Ксения не сразу согласилась отпустить Пашу, но Агриппина, которая ходила на родительские собрания и приглашала учеников 110-й школы на экскурсии в Государственный музей изящных искусств, заверила её, что Таня из приличной семьи: папа – инженер, а мама – врач-терапевт.
Пока Ксения раздумывала – попить чай в одиночестве или дождаться Агриппины, которая пошла на концерт в Консерваторию, в дверь тихонько постучали, Ксения открыла дверь и впустила в комнату Берточку. На её побледневшем лице было написано отчаяние, в глазах стояли слёзы.
– Что случилось?
– Арона арестовали. Забрали прямо с работы. Я ждала обыска, но никто не появился.
– А дети знают?
– А что дети? Роза в Одессе у родных, Ромка со своим «Спартаком» в Ленинграде, его кроме футбола вообще ничего не интересует, а Фимка – ты же сама знаешь. Если ребёнок в 16 лет поступил в Московский Университет, то это совсем не значит, что надо иметь каменное сердце и сидеть решать задачки. Я позвонила Натану – старшему брату Арона, профессору каких-то там наук, так этот умник, знаешь, что мне сказал? – «Наши органы не ошибаются», а сам дрожит от страха.
С момента ареста Берточка, как и десятки тысяч подобных ей людей по всей стране, проводила долгие часы и дни в очередях, в тщетных попытках узнать что-либо о судьбе мужа. И повсюду – в тюрьмах, приёмных НКВД, прокуратуре она получала стандартные ответы: «У нас не числится», «Передать деньги, одежду и продукты запрещено», «Пока ничего не известно».
В один из дней осени, вечером, зайдя к Гинзбургам в надежде узнать, что-либо о судьбе Арона, Агриппина и Ксения обнаружили Берточку одну в комнате в полной темноте. Берточка попросила подруг зажечь свет, и те обмерли. Перед ними сидела постаревшая женщина с бледным измождённым лицом и поседевшим волосами.
– Что ты узнала?
– Сказали, что ему дали срок десять лет лагерей без права переписки, но я чувствую, что его убили.
– Но погоди, тебе же не сказали, что его расстреляли.
– Они делают из нас дураков – что значит без права переписки? Даже если Арон виноват, то почему нельзя послать семье весточку? Они боятся сказать правду – слишком много людей, которым объявили тоже, что и мне.
– Страшно жить, – сказала Ксения, боясь посмотреть Берточке в глаза.
– Теперь уже не страшно, – сказала та, глядя перед собой, – хотя нет, за детей страшно.
Спустя пару дней, Агриппина, подходя к кухне, услышала, как Полиночка Шварёва говорила Ермолаю Павловичу:
– Насажали жидов на нашу голову, скорей бы их всех поарестовывали.
Завидев Агриппину, Кирюхин перекрестил воздух, как будто перед ним возникла нечистая сила, и поспешно покинул кухню. Агриппина вплотную подошла к Полиночке и болевым приёмом под названием «ТЭ–КУБИ», который многократно отрабатывала под руководством своего японского наставника по джиу-джитсу, вывернула кисть руки Полиночки наружу так, что та взвыла, и громко прошептала:
– Если ты ещё раз такое скажешь, то сглажу тебя. Небось, слышала, что у меня бабка цыганкой была – дед Григорий её из Соколовского хора прямиком под венец умчал. Тебе мало, что твой старший сын Витька в тюрьму попал, а мужа из НКВД выгнали? – и оттолкнула бледную от страха Полиночку прочь от себя.
Наступил 1941 год. Ксения давно мечтала побывать вместе с Пашей на море, и, посовещавшись, они решили поехать в Крым во время предстоящих летних каникул. Ксения подала в профком Института заявление о выделении льготных путёвок, и ей было обещано положительное решение.
22 июня 1941 года народный комиссар иностранных дел Молотов выступил по радио и объявил: «Гражданам и Гражданкам Советского Союза о вероломном нападении нацистской Германии». Полуторалетняя дружба с «заклятыми друзьями» потерпела фиаско.
С мечтой об отдыхе пришлось расстаться. Институт Склифосовского перешёл на военное положение, и большинство его помещений было отдано под военный госпиталь. В Институт начали поступать тяжелораненые бойцы и командиры. Ксения, как и большинство её коллег, работала с утра до позднего вечера, а зачастую и ночью.
Агриппина почти не бывала дома, поскольку в Музее осталось всего 13 сотрудников, так как остальные ушли на фронт. Уже 25 июня из экспозиции были изъяты все подлинники и перенесены в подвалы, за 10 дней были упакованы более ста тысяч экспонатов. На Музей, как и на другие здания в Москве, немцы обрушили множество зажигательных бомб, поэтому к работе днём ещё добавились и ночные дежурства.
Ксения посоветовалась с Агриппиной, и, чтобы Паша не оставалась дома одна, было решено устроить её на работу. После собеседования с начальником отдела кадров, Прасковью Тихоновну Сурмину с 5 июля 1941 года зачислили в штат военного госпиталя при Институте Склифосовского.
Физически крепкая, ловкая, сообразительная девушка быстро втянулась в повседневную жизнь госпиталя. Она кормила раненых, измеряла температуру, выносила судна, меняла постельное бельё, мыла полы, и всё это без всякой брезгливости и раздражения. Единственное, что давалось Паше с трудом – так это скрывать свои переживания при виде человеческих страданий.
В большой палате, которая почему-то называлась «проходной», лежал молоденький лейтенант с тяжёлым ранением в живот. Спросить, как его зовут, да и называть взрослого человека по имени Паше показалось неправильным, поэтому она обращалась к нему «товарищ Морозов». Лейтенанту было неудобно, что его обиходит молоденькая девчонка, но Паша всё делала так быстро и складно, что тот почти не испытывал смущения. Раненый шёл на поправку, но внезапно потребовалась срочная операция, которую провел сам профессор Юдин. Больного привезли из операционной, переложили на кровать, а через час, на глазах Паши лейтенант Морозов захрипел, вытянулся и умер. Паша, первый раз в жизни увидевшая смерть воочию, вдруг стянула с себя косынку и запричитала в полный голос: «Миленький, на кого же ты нас покинул?». Стоявший рядом капитан Ерофеев не растерялся и притянул Пашу к себе со словами: «Тихо, девонька, тихо». Когда санитарка вышла из палаты, лежащий неподалёку майор Иршонкин, судя по оканью откуда-то с Волги, сказал с удивлением,
– Вроде бы, девка с виду городская, образованная, а заголосила по покойнику точь-в-точь, как бабы в моей деревне.
15 октября 1941 года немцы захватили город Можайск, а уже на следующий день, единственный раз в истории, не открылось московское метро. Советские граждане, приученные властями к постоянному обману, восприняли это как сигнал к сдаче города. Лавина людей хлынула из Москвы. На Казанском, Курском и Северном (ныне Ярославском) вокзалах народ брал штурмом поезда. По шоссе Энтузиастов, бывшая «Владимировка», шли вереницы автомобилей, автобусов и конных повозок.
Утром 16 октября 1941 года Паша после ночного дежурства в госпитале шла домой пешком, так как городской транспорт не работал. Кругом творилось что-то невообразимое. Из окон учреждений валил чёрный дым – там жгли документы, по улицам ветер разносил разрозненные листы бумаги. На улице Горького разъярённая толпа остановила грузовик и вытаскивала из него сахар, масло, консервы. Из взломанных дверей магазинов выбегали возбужденные люди, которые хватали всё, что попадало им под руку. Какой-то пьяный мужчина в габардиновом плаще и шляпе, размахивая початой поллитровкой орал: «Вот скоро придёт немец, и всем евреям крышка!». Паше стало страшно – она никогда ещё не видела вокруг себя такое количество озверевших мужчин и женщин, объятых жаждой наживы.
Повернув около станции метро «Дворец Советов» на Волхонку, Паша увидела Полиночку и Ивана Шварёвых, которые, сгибаясь под тяжестью, тащили несколько рулонов шёлка и драпа, украденных из магазина «ТКАНИ», расположенного на близлежащей Кропоткинской улице. На подходе к дому ей навстречу попались старушка Бабурина и Ермолай Павлович. Надрываясь, они вытаскивали из разграбленного продовольственного магазина бидон с подсолнечным маслом.
На лестничной площадке Пашу перехватила Агриппина:
– Ты видела, что кругом творится?
– Конечно, я же шла с работы пешком. А что случилось?
– По-моему, в городе паника. Власти или перепугались и попрятались, либо уже удрали, милиции совсем не видно. Кругом трусость, растерянность и предательство. Надо помочь Берте и Розе уехать из Москвы. Если, не дай Бог, немцы захватят город, то евреев в живых не оставят. Я «бошей» хорошо знаю, насмотрелась на них, когда с Михаилом Петровичем и Николкой в 1914 году добиралась из Франции в Россию. Да и гитлеровские газеты читала – немцы нашим антисемитам сто очков вперёд дадут. Пошли, соберём Гинзбургов в дорогу и постараемся посадить их в поезд. Роза, сама знаешь, на седьмом месяце, а Берта после ареста Арона просто никакая, как будто из человека жизненные силы выкачали.
Роза после окончания школы со всеми пятёрками, но без медали – награда дочери «врага народа» не положена – поступила в Педагогический институт. После зимней сессии она неожиданно для всех расписалась со своим однокурсником Рувимом Фельдманом. Как сказала Берта: «Таки, темпераментом пошла в маму». Ромка был призван в армию и направлен в Ульяновское танковое училище. Фима как талантливый аспирант, и к тому же имевший близорукость «минус восемь», вместе с Московским Университетом был эвакуирован в город Ашхабад. Рувим в июле месяце несмотря на то, что Роза и Берта умоляли его этого не делать, записался в дивизию народного ополчения, и вот уже три месяца от него не было вестей.
Конечно же, никакие вещи собраны не были. Берта бесцельно ходила из угла в угол, а Роза сидела на стуле, поддерживая руками живот. Агриппина попросила Пашу достать лежащие на шкафу чемоданы, раскрыла их и стала укладывать всё самое необходимое. В невесть откуда-то взявшийся вещмешок она сложила продукты и самую необходимую посуду. Деньги, ценные вещи и документы были убраны в прочную кожаную сумку. Затем, несмотря на возражения, она заставила мать и дочь снять с себя всё модное и нарядное и, вместо этого, надеть крепкую, тёплую, а главное, удобную одежду и обувь. Паша разыскала в коридоре детскую коляску, принадлежащую Файзулиным, погрузила туда багаж и, посидев на дорожку, они двинулись в путь. Решено было постараться сесть в поезд до Ашхабада, где пребывал Фима.
Транспорт не ходил, и, пока добрались до Казанского вокзала, наступил вечер. По мере того, как приближались к вокзалу, народу становилось всё больше и больше. На привокзальной площади, тускло освещённой из-за светомаскировки, толпилось множество людей. Изредка подъезжали автомобили, из которых выгружались мужчины в кожаных пальто и женщины с черно-бурыми лисами на плечах, которые в сопровождении челяди пытались пробиться к вокзальным перронам. Некоторым это удавалось, но большинство было оттиснуто разъяренной толпой, которая буквально силой отнимала у них багаж. Во вскрытых чемоданах можно было видеть пачки денег в банковских упаковках, флаконы дорогих духов и меховые шубы вперемежку с шёлковым бельём.
С трудом удалось пробиться в зал ожидания, напоминающий растревоженный улей, и пристроить Розу с её выпирающим животом на деревянную скамью. Приказав Берте оставаться рядом с дочерью и внимательно следить за коляской, а главное – за кожаной сумкой, Агриппина велела Паше следовать за ней. Найдя носильщика, который дремал, сидя на своей тележке, Агриппина обратилась к нему по-татарски, чем привела Пашу в полное изумление. Проговорив пару минут, Агриппина полезла во внутренний карман пальто, и в её руках блеснуло золото, которое она незаметно передала носильщику. Носильщик погрузил вещи Гинзбургов, сказал, чтобы не отставали и, гортанно крича «Поберегись!», покатил тележку по многочисленным залам ожидания, переходам, тоннелям и рельсам. Минут через пятнадцать необычная процессия добралась до стоящего на дальних путях состава, к которому уже подцепили паровоз. Носильщик помог занести в плацкартный вагон вещи, переговорил с проводником, который взял что-то у Агриппины и заверил её, что до самого Ашхабада проследит за женщиной с беременной дочерью.
На обратном пути Паша спросила:
– Тётя Гриппа, а откуда ты знаешь татарский язык?
– У моего папеньки Кузьмы Григорьевича, Царство ему небесное, деловой партнёр был татарином. Так я, чтобы выразить ему своё уважение, кое-какие слова выучила и несколько сур из Корана – священной книги мусульман. Пришлось носильщику суру №16 — «Тем, кто творил в этом мире добро, будет воздано добром» напомнить, а он, как правоверный мусульманин, нам и помог. Конечно, пришлось кое-что дать, а с другой стороны, почему он незнакомым людям должен просто так помогать?
– Тётя Гриппа, между прочим, эта сура, ну, которая про добро, она и к нам с тобой относится.
– Ах, ты моя умница, – Агриппина обняла Пашу и крепко прижала к себе.
Добавить комментарий