Родилась Ксения Сурмина в большой семье рабочего Никольской текстильной мануфактуры, расположенной в городе Орехово-Зуево. Мануфактура принадлежала известным российским предпринимателям Морозовым, но настоящий её расцвет совпал с правлением Саввы Тимофеевича Морозова, выделившего огромную сумму денег на улучшение жизни рабочих. По его настоянию двенадцатичасовой рабочий день заменили на девятичасовой.
Сурмины жили в отдельном помещении с водой, электричеством и отоплением. При каждой казарме имелись фельдшеры. Дети ходили в хорошо оборудованные школы, а если ребёнок оказывался способным, он мог продолжить обучение в старших классах или реальном училище. Ксения после окончания шести классов поступила в фельдшерское училище. Девочка обладала отличной памятью, прилежанием и аккуратностью, и по настоянию директрисы училища баронессы фон Меллер продолжила обучение в Москве на сестринских курсах при Марфо-Мариинской Общине.
В сентябре 1914 года 50 сестёр Общины, включая Ксению, отправились в Галицию, на фронт. За три года войны Ксения видела такое, на что иному и трёх жизней не хватит. Бесконечная вереница раненых, санитарные поезда, полевые и стационарные госпиталя, человеческие страдания, зачастую заканчивающиеся смертью.
В 1915 году во Львове госпиталь, где служила Ксения, посетил Государь. Небольшого роста, в гимнастёрке, с несколько набрякшими глазами, он пожал руки выстроившимся в ряд врачам и сёстрам, спросил у Сурминой, за что та получила Георгиевский крест, после чего сказал: «Благодарю за вашу работу».
Особенно запомнились тяжёлые бои под Ригой на Рождество 1916 года. Раненые переполняли госпиталь, под который отвели огромное здание семинарии. Людей размещали в комнатах, коридорах, на лестничных площадках. Помимо лечения, раненых надо было напоить, накормить, помочь с личными надобностями. Ампутаций было столько, что пилы затупились, а запасных на складе Красного Креста не было. Перевязочного материала не хватало, приходилось стирать использованные бинты. После 3-х недель работы у Ксении неожиданно сделался приступ аппендицита. Спасибо хирургу Редигеру, который осмотрел её и тут же прооперировал.
Грянул Октябрьский переворот, в декабре 1917 года их санитарный поезд из Красного Креста перенаправили в Красную Армию, после чего Ксения и некоторая часть персонала уволились. Побыв полгода дома в Орехово-Зуево, Сурмина списалась с подругами и уже в ноябре 1918 года оказалась в дивизионном санитарном поезде, прикреплённом к корпусу казачьего генерала Шкуро.
Гражданская война отложилась в памяти Ксении тяжким грузом. Жестокость, произвол, убийство пленных, отторжение веры в Бога – вот что пришло на смену человеческим ценностям, на которых она воспитывалась, но самым страшным было то, что насилие разрушало душу человека. В то же самое время война подарила ей встречу с любимым человеком, которая закончилась трагически.
В начале 1919 года в санитарный поезд, где служила Ксения, прибыл новый хирург — Константин Фёдорович Тенишев. Выше среднего роста, с правильными чертами лица, ярко-голубыми глазами и аккуратной русой бородкой, он происходил из небогатой дворянской семьи Симбирской губернии. В 1911 году Тенишев окончил медицинский факультет Кенигсбергского университета. В прошедшую войну он служил врачом при гвардейской стрелковой бригаде, начальником санитарного отряда, а после тяжёлой контузии заведовал хирургическим лазаретом Красного Креста.
Старший врач Тенишев оперировал чётко и спокойно, что вызывало уважение коллег и младшего персонала. В отличие от некоторых врачей, он никогда не раздражался, не срывал собственные неудачи на окружающих и тяжело переживал смерть раненых на столе или в послеоперационный период. На первых порах между хирургом и старшей операционной сестрой возникла симпатия, которая затем переросла в близкие отношения.
Константин Фёдорович рассказал Ксении, что был женат. Его супруга – дочь богатого пароходовладельца − вместе с десятилетним сыном и родителями в декабре 1917 года покинула Россию и обосновалась в Дании. В единственном полученном от неё письме она сообщила, что считает свой брак расторгнутым и освобождает бывшего мужа от материальных обязательств по отношению к сыну. К письму было приложено свидетельство о разводе, заверенное русским консулом в Копенгагене, которое, конечно же, никакой юридической силы не имело.
В октябре 1919 года корпус генерал-лейтенанта Шкуро под натиском конницы Будённого оставил Воронеж и начал отступать к Югу. В ходе боёв под городком Острогожск был тяжело ранен начальник штаба корпуса генерал-лейтенант Кельчевский. Потребовалась срочная операция, и в Острогожск были посланы на автомобиле старший врач-хирург Тенишев и фельдшер Никитин. Операция прошла успешно, но на обратном пути автомобиль попал в засаду, выставленную местной бандой, и все пассажиры, включая шофёра, погибли.
Незадолго до этого у Сурминой начался приступ возвратного тифа, и когда пришла трагическая весть, она лежала в бреду с высокой температурой. После того, как температура спала и Ксения пришла в себя, к ней в купе пришла её подруга, операционная сестра Боклевская, которая села на край постели, взяла Ксению за руку, прижала к себе её коротко остриженную голову и заплакала. Ксения всё поняла и, молча, отвернулась к стенке, а через два дня потеряла ребёнка, который должен был родиться через пять месяцев.
Отступление Белой армии проходило в тяжелейших условиях, железнодорожные пути были взорваны красными партизанами. Ксения была так слаба, что ни о какой эвакуации на гужевом транспорте не могло и быть речи. Начальник санитарного поезда старший врач Македонский распорядился оставить Сурмину на попечение монахинь Алексеево–Акатова женского монастыря. Понимая, что она может попасть в лапы чекистов, у неё забрали все компрометирующие бумаги, оставив лишь дореволюционную Паспортную Книжку и справку с армейскими печатями 1917 года: «Дана настоящая в том, что Сестра милосердия Марфо-Мариинской общины Сурмина Ксения Михайловна демобилизована и отпущена с Северо-Западного фронта на Родину (домой)». К счастью, Ксении удалось избежать общения с чекистами, проводившими обыск в монастыре, поскольку те побоялись заходить в келью с тифозной больной.
Когда Ксения после выздоровления добралась в Орехово-Зуево, родные её с трудом узнали. Но, как говорится, «дома и стены помогают», и через несколько месяцев она, оправившись от болезни, устроилась в местную больницу санитаркой.
В 1923 году Сурмина случайно узнала, что Сергей Сергеевич Юдин – начальник дивизионного санитарного отряда №100, в котором она служила во время Первой мировой войны, работает в фабричной больнице города Серпухов. Хирург от Бога, блестяще и хладнокровно проводивший сложнейшие операции, Юдин, будучи человеком религиозным и суеверным, искренне считал, что присутствие Сурминой в операционной приносит ему удачу.
Ксения написала Юдину письмо, на которое он тут же откликнулся, велел немедленно приезжать, и в декабре 1923 года она была принята на работу в серпуховскую больницу. Во избежание лишних вопросов, при оформлении документов Сурмина указала, что с 1918 года по настоящее время работала в Орехово-Зуево медицинской сестрой.
В 1928 году Юдина пригласили заведовать хирургическим отделением московского Института имени Склифосовского, куда вместе с ним переехала старшая операционная сестра Сурмина.
Ксении с большим трудом удалось получить комнату в общежитии, находившемся почти на окраине Москвы. Добираться до Сухаревских ворот, где размещался Институт, приходилось на переполненном трамвае, который тащился почти час. Комната общежития представляла собой крошечный фанерный пенал, в котором с трудом помещалась узенькая кровать и стул, а подоконник небольшого окошка служил столом. Вещи и полотенца висели на верёвке, протянутой из угла в угол, а чемодан с одеждой едва размещался под кроватью. Слышимость была практически полная, и заснуть удавалось с большим трудом. Через какое-то время Юдин обратил внимание, что у Ксении усталый, замотанный вид, и без обиняков спросил: «В чём дело?». Ксения, обычно скрывавшая свои неурядицы, расслабилась и рассказала о своей беде.
– Голубушка, Ксения Михайловна, – с коллегами Сергей Сергеевич всегда, даже в непростых ситуациях во время операций, общался на Вы и по имени отчеству, – что же вы молчали? Обещаю вам, что этот вопрос в ближайшее время мы уладим.
Вскоре представился подходящий случай – Юдин удачно прооперировал жену заместителя председателя Моссовета, − и тот, выражая благодарность хирургу, обронил фразу,
– Уважаемый Сергей Сергеевич, не могу ли я вам чем-либо помочь?
Юдин, который никогда и ничего не забывал, рассказал о затруднительных жилищных условиях его старшей операционной сестры Ксении Михайловны Сурминой, а через пару дней передал той ордер на комнату, которая находилась в доме на углу улиц Волхонки и Ленивки, почти напротив Музея изящных искусств.
Домоуправ Черепков — низенький плюгавый мужчина в кителе-сталинке − недавно вошедшей в моду униформе советских чиновников, и высоких скрипучих сапогах долго вертел в руках ордер на жилплощадь, подносил его почти к самому носу и чуть ли не пробовал на вкус.
– Что ж, постараемся рассмотреть ваш вопрос.
– Простите, а когда?
Домоуправ внимательно осмотрел Ксению с ног до головы, снял фуражку защитного цвета, протёр несвежим носовым платком плешивую голову, зачем-то открыл и закрыл парусиновый портфель и, наконец, задумчиво произнёс:
– Будем решать, гражданка Сурмина.
То ли домоуправ ждал, пока ему дадут взятку, то ли хотел попользоваться женской привлекательностью будущей жилички, но вопрос заселения, как говориться, «завис».
Прошёл почти месяц, и Сергей Сергеевич во время традиционного послеоперационного чая, на котором подробно анализировалась прошедшая операция, спросил:
– А кстати, Ксения Михайловна, Вы уже заселились в новую комнату?
– К сожалению, нет. То что-то откладывается, то какие-то «лимиты» отсутствуют, одним словом – волокита.
Юдин плотно сжал челюсти и заиграл желваками, что являлось признаком сильнейшего раздражения. Неизвестно куда и к кому он обратился, только на следующий день в Институт Склифосовского примчался домоуправ и вручил Ксении ордер на заселение. Прощаясь, Черепков с полной ответственностью заявил, что в данной жилплощади находится мебель и кое-какая утварь от прежнего жильца, и что «товарищ Сурмина» – именно товарищ, а не гражданка – может распоряжаться ею по своему усмотрению, на что имеется специальное указание выше.
Когда Ксения в первый раз зашла в свою только что полученную комнату, то замерла от неожиданности. Отодвинутая от стен мебель, переворошенная постель, книги, выброшенные на пол, настежь открытые дверцы шкафов, снятые со стен картины и фотографии – комнату явно тщательно обыскивали. Оказалось, что до Ксении здесь жил управляющий какого-то треста, которого арестовали по обвинению в растрате крупной суммы государственных денег. Во времена НЭПа подобные преступления были вполне заурядным делом, и сотни растратчиков скрывались от следствия и суда на необъятных просторах страны.
Через пару недель комната приобрела нормальный вид. Ксения тщательно убралась, перестирала бельё, перемыла посуду, которая, как и мебель, очень пригодилась. С соседями она старалась общаться как можно меньше, и на то были веские основания. Например, сплетница и наговорщица старушка Бабурина за то короткое время, пока Ксения приготовляла нехитрую еду, вроде каши или постного супчика, успевала вылить ушат помоев на всех без исключения соседей, не забывая выставить себя в выгодном свете. Однажды поздно вечером, выйдя на кухню, чтобы вскипятить чайник, Ксения обнаружила, как Ермолай Павлович Кирюхин — церковный староста близлежащего Храма Христа Спасителя — отливал керосин из её примуса. Ксения не удержалась и спросила: «Гражданин хороший, а как же восьмая заповедь – «Не укради», на что мелкий воришка ничтоже сумняшеся поставил примус на место, осенил себя крестным знамением и кротко произнёс: «Прости, Господи, не ведаю, что творю. Видно, лукавый попутал».
Квартира №5, как, впрочем, и весь дом №7 по улице Волхонка до революции принадлежали Агриппине Кузьминичне Рахмановой, в девичестве – Лобачёвой, дочери известного московского купца 1-й гильдии Кузьмы Григорьевича Лобачёва, владельца доходных домов, банков, хлебной Биржи и первого в России электрического синематографа.
Мать Агриппины умерла родами, и уже больше не женившийся Кузьма Лобачёв воспитывал дочь, как мальчишку. Она лихо скакала на лошади, метко стреляла из револьвера и настояла, чтобы ей наняли учителя японца для обучения джиу-джитсу. «Не идти на прямое противостояние, чтобы победить, а уступить натиску противника, пока тот не окажется в ловушке» — учил упрямую русскую девушку господин Такахаси, отрабатывая с ней приёмы древней японской борьбы.
После окончания гимназии Агриппина год провела в конторе папеньки, где старый деловой партнёр Лобачёва купец 1-й гильдии Наиль Ильдарович Абдуллин, отошедший от дел, но не потерявший живости ума, посвящал её в «тонкости коммерции».
Образованная, с хорошей фигурой, привлекательным лицом, живыми умными глазами, а главное, с миллионным приданым девушка стала предметом заботы московских свах, но нежданно-негаданно она влюбилась в известного московского красавца Василия Васильевича Бостанжогло – сына табачного фабриканта.
Кузьма Григорьевич категорически возражал против этой связи и отправил дочь в Париж, где она, чтобы досадить отцу, поступила в Сорбонну на искусствоведческий факультет, который окончила с отличием. В 1909 году Агриппина неожиданно для всех вышла замуж за Михаила Петровича Рахманова – сына богатого купца из Торжка. Михаил Петрович окончил знаменитое Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Его учителем был блистательный русский, а точнее сказать, европейский художник Константин Коровин. После окончания училища Рахманов отправился во Францию, где выставлялся со своими картинами в парижских салонах.
«Певец тихой, скромной среднерусской природы с её зелёными лужайками, перелесками, маленькими речками и полузаросшими озерками» – так писала о нём французская художественная критика.
Началась война, и Агриппина с мужем и маленьким сыном вернулись в Россию и поселились в своём доме. Четырёхэтажный доходный дом Кузьмы Григорьевича Лобачёва на улице Волхонка, спроектированный архитектором Лазаревым, был построен в 1906 году с учётом самых передовых технических достижений того времени. Электрический лифт, своя угольная котельная с английскими паровыми котлами Ярроу, автономная электростанция, самые лучшие строительные материалы, медная кровля и водостоки. Просторные вестибюли, мраморные лестницы, покрытые ковровыми дорожками, лестничные площадки с мозаикой, выполненной по древнегреческим мотивам, дубовые входные двери с бронзовыми петлями и ручками – таким было внутреннее убранство дома, построенного в стиле АР–ДЕКО. На каждом этаже располагались две квартиры по 6–8 комнат, с просторными кухнями, ванными комнатами и туалетами. К комнатам для прислуги примыкал небольшой туалет с раковиной для умывания. Дом обслуживали швейцар в каждом подъезде, три дворника, истопники.
Помимо семьи Рахмановых, в доме проживали высокопоставленные господа, такие, например, как графиня Панина, директор механических заводов Брюханов, генерал от инфантерии Загорулько, владелец адвокатской конторы «Делаго и сыновья» Адольф Делаго.
В самом конце 1916 года в гости к дочери непредвиденно заехал Кузьма Григорьевич. Он пообщался с внуком, по обыкновению подарил тому золотой десятирублёвик и предложил дочери поехать с ним по неотложному делу. У подъезда дома их ждал наёмный автомобиль с шофёром, что было уж совсем удивительно, так как купец Лобачёв не очень-то доверял «самодвижущейся коляске», по старинке предпочитая лошадей.
Они приехали на расположенное за Виндавским вокзалом Пятницкое кладбище, где в фамильном склепе были захоронены родители Кузьмы Григорьевича и Екатерина Андреевна – мать Агриппины. Сначала они прошли в Храм Троицы Живоначальной, зажгли перед иконами свечи, помолились, а затем направились к склепу. Кладбищенский смотритель, уже много лет ухаживающий за лобачевскими могилами, был тут как тут, но Кузьма Григорьевич сунул тому ассигнацию и жестом показал, «мол, не надо, мы сами». Расчищенная от снега дорожка, ведущая к склепу, фасад, облицованный финским гранитом и украшенный литым чугунным кружевьём, были освещены неярким декабрьским солнцем. Пришедшие отряхнули ноги о постеленные перед входом еловые ветви, зажгли висевшие изнутри у входа два фонаря, заперли за собой железные двери и спустились по каменным ступеням вниз. Отец перекрестился и после некоторой паузы сказал:
– Послушай меня, Гриппа. Дело весьма серьёзное. Сама видишь, что в стране творится. От одного варнака – Гришки Распутина избавились, так другие бесы воду мутят. Боюсь, что скоро беда может нагрянуть. Одним словом, я хочу тебе кое-что показать на всякий случай, ибо, «Чем чёрт не шутит, когда Бог спит».
Лобачёв подошёл к правой стене усыпальницы, выложенной каменными плитами, и нажал одновременно обеими руками на два камня в разных местах. Внезапно камень в стене слева от изголовья дедовой могилы отъехал в сторону, а за ним показалась позеленевшая бронзовая дверца. Отец вставил ключ, повернул его и распахнул потайной ящик, в глубине которого тускло сверкнуло золото. Агриппина вспомнила выражение Плиния-младшего, тексты которого заучивали в гимназии на уроках латыни: «Мortuis praesidio secreta melius quam vivere» (латин. – Мёртвые охраняют тайны лучше живых).
– Ещё твой дед Григорий Нефёдович начал это собирать, как говорится, на чёрный день. Насчёт тайны не сомневайся – те, кто это придумал, уже давно в аду, ох и лихие люди были, − на лице Лобачёва промелькнула недобрая усмешка.
Отец дал Агриппине запасной ключ, приказал ей самой открыть и закрыть тайник и на всякий случай припорошил пылью, вставший на место камень. Затем они поклонились родным могилам и, перекрестившись, вышли на воздух.
Умудрённый жизнью купец как в воду глядел. Сначала грянула Февральская революция, затем Октябрьский переворот, и вся жизнь рухнула. В январе 1918 года от апоплексического удара умирает Кузьма Григорьевич Лобачёв. После ранения на заводе Михельсона большевистского вождя Ленина Михаил Петрович, будучи взятым в заложники, едва не угодил под расстрел. Дом на улице Волхонка, как и другое недвижимое имущество, экспроприировали, квартиру Рахмановых, где проживала их семья, уплотнили. В Москве голод, разруха, революционный террор и разгул бандитизма. Летом 1921 года заболел менингитом и, немного погодя, умер десятилетний Николка Рахманов. После смерти сына у Михаила Петровича наступило тихое помешательство. Он прекратил писать картины, рисовать начатые иллюстрации к повести Льва Толстого «Хаджи Мурат» и отказывался есть. С большим трудом Рахманова удалось поместить в Психиатрическую больницу имени Алексеева, в которой, спустя два месяца, он скончался.
Потеряв почти в одночасье сына и мужа, Агриппина серьёзно задумывалась о самоубийстве, и только вера в Бога, да природное жизнелюбие заставили её отвергнуть подобные мысли. На сороковой день после смерти Михаила Петровича, выходя из ворот Пятницкого кладбища, Агриппина Кузьминична повстречала свою гимназическую подругу Матильду Спасович – дочь известного московского адвоката. Много лет не видевшиеся однокашницы бросились друг другу в объятия и расплакались.
В разговоре с Матильдой среди прочего выяснилось, что она в настоящее время работает в АРА – Американской администрации помощи, которая в ответ на просьбу знаменитого на весь мир писателя Максима Горького подписала договор с наркомом по иностранным делам Максимом Литвиновым об оказании помощи голодающей Советской Республике. В сентябре 1921 года в Петрограде и Москве открылась сеть детских столовых, где дети до 14 лет могли получать еду и необходимые медикаменты. На АРА работали как американцы, так и советские граждане.
– Ой, Гриппунечка, – так в гимназии звали Агриппину её подруги, – если бы ты знала, какие приличные люди работают в АРА. Писатель Мариенгоф с женой артисткой Никритиной, художник Крымов, архимандрит Варсонафий, Татьяна Николаевна – дочь композитора Римского-Корсакова. Американцы не дают воровать, всюду прозрачный контроль, – Матильда понизила голос, – естественно, что «товарищам» это не нравится. Жалованья не платят, но раз в месяц работающим дают продовольственную посылку АРА. А это мука, рис, сгущённое молоко, сахар, яичный порошок, всего около двухсот фунтов. У нас сейчас есть одно вакантное место. Ты должна непременно пойти служить, это должно помочь пережить твоё горе, – Матильда промокнула платком глаза.
Через неделю Агриппина приступила к работе в детской столовой, расположенной на Большой Молчановке. С непривычки первые дни она буквально валилась с ног, но это отвлекало от тяжёлых мыслей. Через полгода её направили во вновь открытую столовую АРА на Сретенке, в Просвирином переулке, где она познакомилась со старшим офицером АРА Дональдом Реншо. Вскоре они начали встречаться, тем более что языкового барьера между ними не было.
Дональд происходил из семьи американских квакеров, религиозные взгляды которых исходили из того, что все люди равны перед Богом. Кристально честный, избегающий роскоши и излишеств он отдавал все свои силы несчастным голодным детям полудикой, лежащей на необъятных просторах страны. Весь его вид, начиная от белоснежной накрахмаленной сорочки с неизменным чёрным галстуком-бабочкой, выглаженного тёмного костюма и до безукоризненно вычищенных ботинок, обязательная молитва перед едой, постоянное чтение Библии – всё это заставляло Агриппину смотреть на Дональда, как на человека с другой планеты. Единственным нарушением, которое, скрепя сердце, позволял себе Дональд, являлась интимная связь вне брака, за что он постоянно просил прощение у Господа.
Летом 1923 года программа АРА в СССР была прекращена. Дональд предложил Агриппине выйти за него замуж, и поехать с ним в Америку, но она отказалась, о чём позже не раз пожалела.
На Рождество 1924 года, отмечаемое по новому календарю 7 января, Агриппина во время богослужения в Храме Христа Спасителя оказалась рядом с Елизаветой Романовой, вместе с которой она служила в АРА. Дочь известного русского искусствоведа, профессора кафедры теории и истории искусств Московского Университета Николая Ильича Романова, узнав, что Рахманова осталась без работы, предложила переговорить с отцом, которого недавно назначили директором Государственного музея изящных искусств. Во время визита Агриппины к директору музея тот внимательно просмотрел диплом Сорбонны и принесённые ею статьи о французской живописи начала ХХ века, опубликованные в парижских журналах. Задав несколько вопросов и положительно отозвавшись об умении печатать на пишущей машинке на русском и европейских языках, Николай Ильич пригласил «товарища Рахманову», при этих словах профессор понимающе улыбнулся, на работу в отдел западноевропейской живописи. Выйдя на свежий морозный воздух, Агриппина перекрестилась на сверкающие под зимним солнцем купола Храма Христа Спасителя, расположенного прямо напротив музея, и душа её немного успокоилась.
После Октябрьского переворота 1917 года в Москве и других городах бывшей Российской империи большевики развернули политику уплотнения. В господские отдельные квартиры подселяли беднейших рабочих, осевших в городе революционных солдат и матросов, партийцев и просто хитрованов, примкнувших к новой власти. Домоуправ стал вершителем человеческих судеб, ибо от него зависело всё, начиная от улучшения жилищных условий путём переселения на большую жилплощадь, и кончая подтверждением лояльности квартиросъёмщика властям.
В 1918 году в гостиную комнату квартиры №5 подселили «братишку» – революционного матроса Николая Расторгуева, и для Рахмановых начался ад. Днём новый жилец пропадал на службе в районном подотделе милиции, а вечерами пил спирт вместе с товарищами, водил в квартиру проституток с Цветного бульвара, нюхал кокаин, играл на гармошке. Вскоре кухня, ванна и туалет были загажены до невозможности. Служанка Глаша, работающая у Рахмановых со дня их возвращения в Россию, обещала уволиться, поскольку обслуживать хозяев в подобных условиях было невыносимо.
Как-то, проходя по коридору, Расторгуев грубо облапил Агриппину, пытаясь затащить её к себе в комнату. Та вспомнила уроки господина Такахаси, и незадачливый ухажёр с размаху угодил головой в дверной косяк. Разъярённый матрос, не привыкший получать отпор, безнаказанно убивавший морских офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе, надрываясь от крика и стреляя из нагана в потолок, грозился «растоптать гидру контрреволюции и пустить в расход недобитое буржуйское отродье», но судьба распорядилась иначе. На следующий день во время задержания каких-то лихих людей доблестный мореман «схлопотал» пулю в живот и, промучившись пару дней, скончался в Мариинской больнице на Божедомке.
Поселившийся в комнате героически погибшего за дело революции матроса Расторгуева, Мирон Казимирович Савельев (настоящая его фамилия была Штейнфинкель) принадлежал к группе старых большевиков, знакомых Ленина ещё с 1903 года. Его партийная кличка была «Лёва». Это был маленький худенький человечек с нездоровым сероватым лицом, с мешками под глазами, и постоянно кашляющий. Питался он в Кремле в столовой Совнаркома, а дома лишь пил чай, вежливо попросив у соседей кипяток. Новый жилец регулярно платил дворничихе Аксинье за уборку мест общего пользования, и если бы не явные признаки туберкулёза и боязнь от него заразиться, особых хлопот он не доставлял. В марте 1926 года Cавельева отправили на лечение в Италию, но по дороге он скончался.
Постепенно квартира №5 уплотнялась новыми жильцами. Жизнь под постоянным присмотром соседей, очередь по утрам в туалет, склоки на кухне, доходящие до драк – и некогда просторная уютная квартира превратилась в уродливое подобие пчелиного улья, в котором люди обитали в скученном пространстве.
После смерти Николки и Михаила Петровича домовой комитет отобрал комнату, в которой когда-то размещалась библиотека, и Агриппина Кузьминична окончательно обосновалась в бывшей спальне. Гостиная пустовала недолго, и вскоре в неё заселилась семья Гинзбургов – сам глава семьи, его жена Берта Абрамовна и трое детей – шестилетние близнецы Фимка и Ромка и четырёхлетняя дочь Роза. Арон Менделевич Гинзбург – огромный, тучный, неповоротливый человек занимал ответственный пост в Высшем Совете Народного Хозяйства СССР. Берта Абрамовна Гинзбург родилась в Одессе – жарком портовом городе на побережье Чёрного моря. Только в этом городе появляются на свет знойные, полные энергии, остроумные, умеющие постоять за себя и своих близких женщины. Как-то во время кухонной перебранки Полиночка Шварёва, лишь недавно перебравшаяся всей семьёй из Тамбова в Москву благодаря мужу Ивану, получившему назначение в гараж ОГПУ, высказалась насчёт «понаехавших сюда евреев». В ответ Берта Абрамовна тут же посадила её задом в корыто с замоченным бельём, а когда та пожаловалась мужу на «толстую жидовку, которая на неё напала», то вместо сочувствия заработала увесистую оплеуху.
– Дура, ты, что не понимаешь, где работает её муж? Да его на «Паккарде» возит Сашка Блинов из правительственного гаража, так что впредь думай, что несёшь.
К моменту появления Ксении в квартире в ней проживало более 20 человек, и это не считая тех, кто по тем или иным причинам жил без прописки. По коридорам приходилось перемещаться с опаской, так как они были доверху забиты сундуками, какой-то старой мебелью и прочим барахлом. Висевший на стене прихожей сломанный велосипед, когда-то привезённый Михаилом Петровичем из Парижа, соседствовал со старинным кожаным седлом и деревенским коромыслом. Ванную превратили в жилую комнату – вытащили из неё колонку для горячей воды, большую медную ванну на львиных ножках и фаянсовую раковину, после чего в ней поселилась семья рабочего Ягунькова. По этой причине умываться приходилось на кухне в присутствии посторонних людей. Комнату для прислуги и туалет при ней заняла татарская семья Файзулиных, у которых постоянно гостили родственники из Бугульмы.
Добавить комментарий