За прошедший с начала описываемых в повести событий век, в России произошло много чего: три больших войны и множество малых, НЭП, коллективизация, Большой террор, смерть вождя, правление Хрущёва, брежневский застой. Да всего, пожалуй, не перечислишь…
Судьба героинь повести, на плечи которых легла немалая толика бед и страданий, тесно переплетена с судьбой страны. Самое печальное, что эти люди ни в коей мере не заслуживают той судьбы, которая выпала на их долю. Повесть основана на реальных фактах, но попытка отождествить героинь повести с конкретными людьми обречена на неудачу.
Нам остаётся уповать на то, что описанные в повести негативные события в России больше не произойдут, хотя на этом самом месте автор ставит большой знак вопроса.
Лев Гуревич
***
«Перед отъездом моим на Кавказ я был у нее: старушка очень обрадовалась, что я увижу ее Пашеньку (как она называла старого, седого капитана) и — живая грамота — могу рассказать ему про ее житье-бытье и передать посылочку»
Толстой Л. Н., «Набег», 1853 г.
ГЛАВА 1
С давних пор в подмосковном селе Ситне-Щелканово, которое протянулось на версту вдоль старого Каширского шоссе, обитало семейство крестьян Досужевых.В начале ХХ века тогдашний глава семьи Парфён Борисович содержал крепкое зажиточное хозяйство. Как и многие в этой местности, он занимался выращиванием огурцов и капусты на арендованном большом участке земли в пойме реки Ситня. Огурцы солили в дубовых бочках по особому рецепту и хранили в специально оборудованном леднике. Для рубки капусты нанимали подёнщиков из Рязани, которые в сезон ходили по домам в поисках работы. Капусту рубили в длинных корытах и затем ссыпали в дошник – огромных размеров закопанный в землю дубовый чан, в котором капуста квасилась. Хрустящие досужевские огурцы и капусту охотно брали в московские трактиры и магазины, ими торговали на рынках.
Парфён серьёзно подумывал о расширении хозяйства, но сначала грянула война, а следом революция. Будучи мужиком осторожным, он затаился и выжидал – куда же повернёт новая власть. Настораживало, что деревенская беднота захватила верхушку, хотя было понятно, что будут верховодить не эти – голоштанные, а те – в чёрной коже, да ещё и с наганами.
К моменту окончания Гражданской войны страна оказалась в разрухе. Заводы, фабрики, железные дороги едва дышали, повсюду царила разруха. В деревне мужики вместо обещанной земли получили кабальную продразвёрстку, обиравшую народ до нитки. В стране начались крестьянские восстания, против новой власти поднялся матросский Кронштадт. Видя всё это, большевистский вождь Ленин пошёл на попятную и объявил НЭП – новую экономическую политику. Разрешили частную собственность и ввели свободу торговли. Видать дошло до партийных, что само собой ничего не вырастет, и без крепкого хозяина не потянуть.
Парфён съездил в Москву, чтобы возобновить утерянные за эти годы торговые связи, достал из загашника кое-что припрятанное и взялся за прежнее, но теперь уже с оглядкой, понимая, что если обманули с землёй, то обманут и с торговлей. Так оно и вышло.
Поначалу дело пошло бойко, и через три года почти удалось выйти на прежний, довоенный уровень, но затем частника начали душить налогами, в результате чего к 1928 году торговать стали себе в убыток. Вскоре подоспела новая напасть – в приказном порядке в деревне стали создавать колхозы – уродливое подобие крестьянских коммун. Самым бесовским было то, что крепких хозяев, которых повсеместно стали называть «кулаками», в колхозы брать запретили. Партией было объявлено: «Дурную траву с поля вон», иначе говоря, кулаков уничтожить.
В январе 1930 года в Ситне-Щелканове был создан колхоз «Новый путь». Спустя две недели, в дом Досужевых пришли председатель колхоза – рабочий из Каширы коммунист Гурьянов, и с ним двое местных активистов — Степан Колышкин и Мишка Пельменев, которые всю жизнь в батраках ходили, сильно пьянствовали и хозяйство имели никудышное. В селе их иначе, как «фуета безлошадная», не называли.
Парфёну объявили, что на его имущество наложен штраф, в уплату которого имеющиеся в хозяйстве две лошади и корова конфискуются. Через два дня к Досужевым снова вернулись, но уже в сопровождении местного милиционера и с бумагами от сельсовета.
В постановлении указывалось:
«Семья кулаков Досужевых подвергается раскулачиванию. Вся изба, имущество, сараи, продовольственные запасы, домашний скот и фураж конфискуются, а их самих, как вредный колхозному делу элемент, направить в ссылку, всех без исключения, от мала до велика. С собою разрешается взять недельный запас еды, одежду, что на них, и по одному узлу. В случае сопротивления подвергнуть уголовному наказанию, вплоть до расстрела».
Пришедшие объявили, что у семьи есть сутки на сборы, затем забрали чугунки, сковороды, разную посуду. Одежду из сундуков складывали в мешки, взятые у хозяев, а с икон содрали металлические оклады, видимо, думали, что они серебряные. Парфён потянулся было к топору, но жена Евдокия подошла к нему и тихо прошептала: «О стариках и детях подумай, как мы без тебя?», и муж бессильно опустился на лавку.
На следующий день деда Бориса, частично парализованную бабушку Прасковью, четверых детей – самому старшему двенадцать лет, а самому младшему годик, Парфёна с женой посадили на телеги, дали пару сопровождающих с винтовками и повезли в Каширу, на железнодорожную станцию. Мишка Пельменев хотел стянуть с Парфёна крепкие яловые сапоги, дав взамен опорки, но Гурьянов выразительно посмотрел и отчётливо произнёс: «Оставь».
Таким и запомнилось односельчанам семейство Досужевых – Парфён, склонивший голову, Евдокия с плачущим годовалым Петрушей на руках и бабушка Прасковья, крепко вцепившаяся руками в икону Божьей Матери «Утоли Моя Печали».
Досужевых доставили в Каширу и затолкнули в «телячий» вагон, предназначенный для перевозки скота. Двухэтажные нары, посредине небольшая круглая печка, ведро вместо туалета и наглухо забитые окна-люки. К моменту, когда тронулись в путь, в вагон набилось человек пятьдесят. Двигались медленно, часто днём стояли, пропуская поезда. Раз в день давали хлеб и какое-то варево. Изредка на станциях посылали пару человек за кипятком.
Старики и дети, не выдержав свалившихся на них тягот, начали болеть и умирать. По дороге скончались отец и мать Парфёна, а вскоре после них умер и самый младший – Петруша. Место, где их похоронили, так и осталось неизвестным. Евдокия изо всех сил заботилась о четырёхлетней Ульянке и шестилетней Танюшке. Парфён, понимая, что ничего не может поделать, днями сидел, уставившись в пол вагона. До города Котлас эшелон с раскулаченными крестьянами добирался почти месяц.
Котлаский пересыльный лагерь насчитывал множество деревянных бараков, каждый из которых вмещал до двухсот человек, с двухэтажными нарами вдоль стен и окнами над входными и задними воротами. Посреди барака стояла печка, которая топилась круглосуточно. Теснота в бараках была жуткая. Семье Досужевых удалось занять верхние нары, где меньше дуло из плохо прикрытых ворот.
Вскоре Парфёна забрали на строительные работы, и он почти не появлялся в бараке. Старший сын Андрюшка спутался с малолетней шпаной. Он где-то пропадал, обзавёлся ножиком, иногда притаскивал кое-какие продукты, по всей видимости, ворованные.
Свирепствовала дизентерия, люди болели и умирали. Перед самой Пасхой захворала Танюшка. Никаких лекарств, а тем более докторов, не было, и, промучавшись пять суток, она преставилась. Похоронили её без гроба на кладбище, лежащем почти на берегу Северной Двины. Земля ещё не оттаяла, и Парфён с большим трудом выкопал неглубокую могилку.
На Первомай – праздник, придуманный новыми властями, Евдокия с Ульянкой пробрались в город, намереваясь просить подаяние. Девочка заметно похудела, одёжка на ней поистрепалась, когда-то густые волосы свалялись, куда-то пропали ямочки на щеках. Обычно милиция не пускала посторонних к поездам, но, по случаю праздника, отсутствовала. Было не очень холодно, на ярко-синем небе плыли небольшие облачка. Женщина и ребёнок брели вдоль московского поезда с протянутыми руками, но подавали плохо, поскольку через несколько минут состав отправлялся, и люди торопились на свои места. Провожающих почти никого не было. Евдокия обратила внимание, что дверь вагона, мимо которого они проходили, открыта, а проводник куда-то исчез. Внезапно внутренний голос настойчиво подсказал: «Спасай дочь, не бойся. Богородица о ней позаботится!». Евдокия схватила Ульянку на руки, поставила в тамбур, перекрестила и громко прошептала: «Быстрей в вагон и там спрячься». Девочка как мышка юркнула в вагон и пропала из виду. Через несколько минут двери вагонов захлопнулись, паровоз дал длинный гудок, и поезд отправился в путь. Пассажиры, смотревшие на убегающий назад вокзал, так и не заметили промелькнувшую в окнах нищенку с торбой в руках, лицо которой было залито слёзами.
Поздно вечером в квартиру, где проживала старшая операционная сестра московского Института неотложной помощи имени Склифосовского Ксения Михайловна Сурмина, принесли срочную телеграмму из Сольвычегодска Архангельской области. В первый момент ей показалось, что в телеграмме какая-то нелепая ошибка, и она ещё раз прочитала узенькие полоски текста, наклеенные на серый бланк:
«ваш брат тихон скончался 21 апреля 1930 года тчк дети пока соседей тчк копельницкий тчк.»
Тихон Михайлович Сурмин с 1905 года состоял в меньшевистской партии, но затем отошёл от революционной борьбы и в 1912 году вышел из партии. В 1928 году Сурмин был арестован, приговорён к 5 годам ссылки и направлен в Сольвычегодск, где по иронии судьбы в 1908-1910 годах отбывал ссылку нынешний коммунистический вождь Сталин. Зиновий Копельницкий был когда-то соратником Тихона по меньшевистской партии, и в настоящее время также находился в сольвычегодской ссылке.
Вместе с Тихоном, который на момент ареста проживал и работал в Орехово-Зуеве, в ссылку отправились его жена Надежда и трое детей. Через год Надежда скончалась от открывшегося туберкулёза. За детьми помогала ухаживать хозяйка дома, где Сурмины снимали две комнаты. Работы в городе не было, Тихон с трудом устроился дворником на нищенскую зарплату в коммунхоз, и без денежных переводов от родственников семье пришлось бы туго.
После похорон и скромных поминок на семейном совете было решено распределить круглых сирот по родственникам. Десятилетняя Анфиса поехала к брату Николаю, который жил в Ярославле с женой и двумя детьми. Восьмилетний Илья отправился в Гороховец к сестре Тихона Антонине и её мужу Никите, у которых было трое детей. Самую младшую – четырёхлетнюю Прасковью — забрала к себе Ксения, которая жила одна и не имела своей семьи.
Три дня ушло на оформление документов в сольвычегодском ЗАГС-е, сбор вещей и покупку билетов. Накануне отъезда Прасковья выглядела бледной и вялой. Ксения замерила у неё пульс и обнаружила учащенное сердцебиение. Копельницкий рассказал, что ещё при жизни матери девочку возили в Котлас, где врачи поставили диагноз – болезнь сердца, и велели её всячески оберегать. Узнав об этом, Ксения предполагала по приезде в Москву показать ребёнка в детской Морозовской больнице, где у неё была знакомая заведующая терапевтическим отделением.
Как только Ксения с племянницей сели в проходящий на Москву поезд и разместились в плацкартном вагоне, Прасковье стало плохо. Девочка посинела, стала задыхаться и через четверть часа скончалась. В Котласе стоянку поезда продлили, в вагон пришли сотрудник линейной милиции и вокзальный врач, который зафиксировал смерть. Труп девочки отправили в морг городской больницы на предмет судебно-медицинской экспертизы, а Ксения, сдав чемоданы в камеру хранения, пошла в морг, чтобы оформить бумаги.
Регистратором в морге оказалась миловидная вежливая женщина приблизительно Ксениного возраста. Что-то в её правильной русской речи, в том, как она задавала вопросы, показалось знакомым, и Ксения спросила,
– Простите, а вы не служили в своё время сестрой милосердия?
Женщина вздрогнула, и её лицо как бы осветилось, Она бросила писать, выбежала из-за своего отгороженного закутка и схватила Ксению за руки:
– Меня зовут Ирина Аристарховна Мурашова, урожденная Курепина. В 1912 году я окончила курсы медицинских сестёр при Кауфманской общине в Петербурге.
– А я – Сурмина Ксения Михайловна, обучалась на курсах при Марфо-Мариинской Общине в Москве приблизительно в это же время. Со многими сёстрами вашей Общины я встречалась на Великой войне.
– Ой, Великая война! Такое сейчас редко услышишь, всё больше про Гражданскую войну говорят.
– Ну, мы с вами знаем, какая это была война, и сколько родных, друзей и знакомых там осталось. Бог тому судья, кто про это забыл.
Обе женщины были чем-то похожи: стройные, с правильной осанкой, только Ксения – русая блондинка с туго завязанным пучком волос, а Ирина – брюнетка с чёрными, начинающими седеть волосами, выбивающимися из-под зелёной косынки.
Мурашова заполнила нужные бумаги, пошла куда-то в глубину помещения и попросила быстрее выдать заключение. Затем она предупредила дежурного санитара, что уходит, и женщины вышли на улицу.
– А где вы собираетесь ночевать? – спросила Ирина.
– Я думала снять номер в гостинице или комнату в частном доме.
– Даже и не мечтайте. Сделаем так. Вы заночуете у меня, тем более у мужа суточное дежурство на электростанции. Он инженер-электрик, учился в Англии, а здесь еле-еле удалось устроиться простым монтёром. Местное начальство держится за него двумя руками, говорят – если бы не он, то город остался бы без электричества. Это по протекции мужа мне удалось устроиться в морг простой санитаркой. Платят копейки, вот и подрабатываю, обряжая покойников. Я к этому, сами знаете, ещё с войны привычная. Город переполнен приезжими, так как Котлас превратился в громадный перевалочный пункт ссыльных и заключенных. Когда моего мужа Георгия сюда три года назад сослали, то в городе двадцать тысяч человек насчитывалось, а сейчас только ссыльных более десяти тысяч, да и приезжающих на свидание родственников почти столько же. Сказать по правде, – Ирина понизила голос, – смерть вашей девочки — первая зарегистрированная детская смерть за последние три месяца.
Ксения вопросительно посмотрела на Мурашову. Та оглянулась и тихо продолжила,
– По сводкам НКВД каждый день хоронят больше полусотни человек, из них четверть — дети.
Женщины прошли мимо магазина.
– Давайте зайдём, купим какой-нибудь еды.
– Здесь мы ничего не купим, все продукты по карточкам. Пройдём дальше, там ближе к центру есть бывший частный магазин – хоть дорого, но что-то можно купить.
В отделе коммерческих цен продмага Ксения купила сыра, масла, колбасы, белую булку, а когда попросила взвесить грамм двести шоколадных конфет, то заметила, как её спутница проглотила слюну. «Да, трудно им здесь приходится», про себя подумала Ксения.
Семья Мурашовых занимала небольшую комнатку в ветхом домике на окраине Котласа, за которую приходилось отдавать почти всю Иринину зарплату. Выручал уголь, который её муж, как работник электростанции, мог покупать по льготной цене. Женщины проговорили почти всю ночь. Вспоминали Великую войну, на каких фронтах побывали. Ирина рассказала, о том, как познакомилась с Георгием в санитарном поезде, когда тяжело раненного прапорщика доставляли в Нижний Новгород. Георгий отлежал в госпитале почти год и затем добрался до Петрограда, где жили его родственники.
Там они вновь встретились и вскоре поженились. После многочисленной троцкистской демонстрации в ноябре 1927 года в Ленинграде начались массовые аресты, и, хотя Мурашов никогда политикой не занимался, его, как бывшего офицера, арестовали и приговорили к 5 годам ссылки. В настоящее время в Ленинграде у её родителей живёт их восьмилетний сын, по которому она сильно скучает.
Если бы не помощь Ирины, то Ксения не управилась бы с похоронами и за неделю, так как достать детский гробик, выбить место на кладбище, выкопать могилу, да и сами похороны – всё это стоило больших усилий и расходов. Прощаясь на вокзале, обе женщины долго стояли со слезами на глазах, обняв друг друга. Ксения испытывала угрызения совести – она уезжает в столицу, а её новая подруга остаётся в этом пугающем городе, пронизанном несчастьями безвинных людей.
С большим трудом, отстояв многочасовую очередь, Ксении удалось достать билет лишь в плацкартный вагон на боковую полку. Место было неудобным, так как мимо всё время ходили люди, да и лежащие на виду чемоданы могли стать лёгкой добычей для шныряющих кругом поездных воров. Вагон был переполнен, в рядом расположенном тамбуре нещадно курили махорку, где-то истошно кричал ребёнок.
Когда подъезжали к Вологде, уже была глубокая ночь, и публика в вагоне поутихла. Несколько пассажиров сошли, а их места с шумом заняли другие. Ксения безуспешно пыталась поспать, но сон не шёл, и мысли всё время возвращались к событиям последних дней. Как медик, она понимала, что её вины в смерти Прасковьи не было, да и заключение патологоанатома подтверждало это, вот только ей было горько и обидно, что она могла иметь дочку, но судьба этого не позволила. С тех пор как в 1919 году она потеряла будущего ребёнка, отсутствие детей было для Ксении мучительной раной.
Поезд резко затормозил, и незаметно задремавшая Ксения открыла глаза. Была глубокая ночь, за окном не было видно ни зги. Внезапно ей показалось, что перед ней стоит Прасковья, да, да, её племянница, похороненная два дня назад. Ксения не была суеверной, и после ужасов, которые ей довелось видеть на войне, верила в Бога скорее по привычке, но тут она непроизвольно перекрестилась.
– Тётенька, тётенька, – донёсся до неё детский шёпот, – не пужайся, это я.
– Кто ты, и с кем едешь? – тоже шёпотом спросила Ксения.
– Звать меня Ульянка, а еду ни с кем.
– А как ты здесь очутилась, ну в поезде?
– Мы с мамкой подаяние просили, она меня сюда усадила и сказала: «Богородица спаси».
– А ты откуда?
– Мы раскалаченые, с-под Каширы. Нас цельный месяц везли. Баба с дедом и Петруша по дороге померли, а Танюшка уже туточки. Тётенька, подай Христа ради корочку, – заученно пропела девочка осипшим голосом.
И тут в душе Ксении что-то перевернулось, хотя в голове отчётливо звучало: «Не делай этого!»
– А сколько тебе лет?
– Четыре, – и девочка показала четыре пальца. – Меня Андрюшка научил.
– Ты хочешь со мной в Москву поехать? – громким шёпотом, почти на ухо Ксения спросила Ульянку.
– Хочу тётенька. А ты мне хлебушка дашь?
– Конечно, дам, только сначала я тебе должна сказать один очень большой секрет. Ты знаешь, что такое секрет? – Ульянка кивнула головой.
– Запомни – тебя зовут Прасковья, Паша, и ты моя племянница. А фамилия наша Сурмины. Ну-ка повтори.
Девочка согласно покачала головой и чётко произнесла: «Сурмина Паша».
– Хорошо. Сейчас я тебя умою, а то смотри, какая ты чумазая. – Паша робко улыбнулась. – После этого я тебя покормлю. Ты когда ела последний раз?
Девочка немного подумала и ответила, – Давно.
– Ну, пошли умываться, уж не знаю, как тут в поезде у нас получится.
В это время вагон дёрнулся, паровоз загудел, и поезд потихоньку тронулся. Ксения взяла чемодан с детскими вещами, оставшимися от покойной Прасковьи, свою сумку и повела девочку в вагонный туалет, в котором тускло светил фонарь. Когда она сняла с Паши платок, то на пол и умывальник посыпались вши. Ксения, привычная с войны к подобной картине, аккуратно стащила с девочки замызганное детское пальтишко, бросила его вместе с платком на пол и усадила ребёнка на унитаз. Затем достала из сумки ножницы и начала ловкими и точными движениями состригать свалявшиеся волосы, густо покрытые блестящими гнидами.
Паша спокойно сидела, крепко зажмурив глаза, как ей велела Ксения, и через пару минут стрижка была закончена. Затем она достала из чемодана детскую рубашку, смочила её водой из-под крана, протёрла тело девочки и тут же переодела во всё чистое.
Пашину одежду, включая развалившиеся ботинки, она завернула в пальто, подобрала с пола состриженные волосы и всё это выкинула на ходу поезда в окно туалета. Затем вымыла с мылом руки и лицо девочки, насухо их вытерла, туго повязала ей на голову косынку, и они вернулись на теперь уже их общее место. Переодевая Пашу, Ксения обратила внимание на её старинный серебряный крестик. «Надо будет поменять шнурок», подумала Ксения и впервые за долгое время чуть заметно улыбнулась.
Добавить комментарий