Древний пергамент

Опубликовано: 8 мая 2020 г.
Рубрики:

На берегу Тибра жгут костры. Свет пламени отражается в желтой воде реки, в которую разбойники по ночам сбрасывают тела своих жертв. Дует теплый ветер. От Тибра разносится гнилостный запах. 

Свет падает на обломки древних колонн, заросших лозой и диким плющом. Я прячусь за колонну и пытаюсь развести огонь, но трут не загорается в моих неопытных руках монастырского библиотекаря. Вновь и вновь бью кресалом. От кремня отлетают искры раз за разом. Я оглядываюсь – рядом со мной никого. Наконец, занимается трут. Я подкладываю сухие стебли и ветки. Огонь осторожно поднимает голову.

Я боюсь, что меня заметят ночные бродяги, которые не гнушаются грабить даже нищих бенедиктинских монахов. Но пергамент в огне горит медленно, словно не хочет расставаться со мной. Крепко впилась в свиток буква “Бейт”. С нее начинается Писание. Медленно расплывается в огне страстный Алеф и вкрадчивый Ламед. В мягкий пепел обращается рисунок на полях древнего свитка, созданный рукой Саула из Тарса, обычно называемого Апостолом Павлом.

***

По преданию, июньским утром тридцать четвертого года новой эры, начавшейся с рождения нашего Учителя, которого чтут все, кроме упрямых безбожников евреев, уроженцу города Тарса, что в Киликии, римскому всаднику иудейской веры Шаулу было видение ослепительного ярко-белого света, который затмил силу солнца, весело сиявшего на чистом небосклоне. Из столба света на Шаула смотрел распятый за несколько недолгих лет до этого Иисус, прозванный Христом. 

Воскликнул изумленный Шаул:

- Кто же Ты?

Христос, как писал впоследствии Шаул, ответил:

- Я Иисус, которого ты гонишь. Не гоже тебе идти против меня.

Шаул безмолвствовал, а затем пал наземь, ослепленный. День был ясный. Караван, с которым шел Шаул с несколькими спутниками, оставил уже позади снега величественной горы Хермон. Перед ними в полуденном зное лежал оазис Дамаска. Впоследствии очевидцами или благожелателями было записано, что Шаула отвезли в Дамаск, где через три дня он очнулся уже совершенно иным человеком.

Если ранее он жестоко преследовал христиан как отступников от иудейской веры, то после неожиданной встречи близ древнего Дамаска он преобразился и стал путешествовать от общины к общине христиан, обращая в новую веру многих язычников силой своих страстных речей. За несколько лет Шаул, принявший имя Павла, объездил многие страны. Уже зная о грозящей ему опасности, он вернулся в Иерусалим, где был схвачен и доставлен в Рим. Заключение не было излишне строгим, и даже оттуда Павел продолжал свои разъезды по общинам, пока разгневанный его словами о грядущем небесном царстве император Рима Нерон не велел отрубить ему голову. 

Примерно так звучит предание. Более того. В четырнадцати сохранившихся посланиях, положивших основу христианства, Павел, называя себя апостолом новой веры, настойчиво повторяет эту историю. В библиотеке Ватикана находится единственный в мире оригинал его послания к римлянам, сохранивший характерный почерк Павла – торопливое движение букв арамейского языка справа налево по древнему пергаменту. Со времени этой чудотворной встречи по пути на Дамаск прошло пятнадцать веков. 

***

Когда стало понятно, что я болен и останусь почти карликом, родители отдали меня в ближайший бенедиктинский монастырь, как непригодного к крестьянскому труду.

- Мы живем впроголодь. Зачем нам лишний рот? – И ушли. Мать только раз обернулась ко мне на пороге. Сейчас я уж и не вспомню их лиц. 

“Ora et labora”. Тому уже много лет как началось мое служение Спасителю. Еще послушником я начал работать в библиотеке под присмотром приора Андреаса, а когда Господь принял его чистую душу, я стал библиотекарем монастыря.

Перед приходом утра у меня часто бывает жар. Тогда мне кажется, что в моей тихой келье, словно шелест воздуха, звучат голоса. Они зовут меня по имени, потом я слышу детский смех. Мы вместе играем в мяч, как когда-то в деревне, а потом я вдруг бегу, бегу так быстро, что отрываюсь от земли и смотрю сверху на детей и на себя самого, увлеченного игрой. Но, как странно: в моих снах прежде никогда не бывало женщин. 

Сегодня на рассвете я долго молился, стоя на коленях в зале библиотеки, где пахнет воском, сухой книжной пылью и одиночеством. Я тщетно ждал ответа. Спаситель не хотел говорить со мной. Быть может, он гневается на меня, недостойного монаха, за обман церкви, которой я обязан всем?

Ведь уже неделю я прячу в библиотеке пергамент с дерзким рисунком на полях, написанный по-арамейски. После визита в архивы Ватикана, где хранится рукопись апостола Павла, у меня не осталось сомнений: среди наследия богатого купца Лодовико Каррера, оставленного монастырю, оказалось это письмо, подлинно написанное рукою апостола Павла. По-видимому, он написал его за несколько дней до казни, хотя и непонятно, кому он его адресовал. Ведь Павел узнал, что его возлюбленную должны были казнить вместе с другими христианами и поэтому вернулся в Иерусалим, невзирая на опасность, нависшую над его собственной жизнью ввиду немилости Нерона.

В письме Павел признался, что не Спасителя увидел, придя в сознание после приступа падучей, а глаза, губы и тело молодой женщины. Значит встреча с Иисусом – ложь?! И Павел не говорил со Спасителем на пыльной дороге на Дамаск? 

Он писал в письме, что ее грудь и стройные ноги светились сквозь хитон. Три дня и ночи они провели, не разлучаясь, прячась от единоплеменников, в заброшенном доме на окраине Дамаска. Поутру кричали петухи, гремели телеги по мостовым. Босой мальчишка тащил в поводу терпеливого ослика. Они покупали оливки, виноград и лепешки на маленьком базаре. Неподалеку находилась роща абрикосов. В тот год они поздно цвели, и на земле еще лежали бело-розовые лепестки. Павел осыпал ее лепестками, чтобы слышать, как она смеется. Он вспоминал, что даже в полдневный зной ее кожа была прохладна. Она пахла весенним медом и забвением. 

Я не верил своим глазам, ведь в своих посланиях общинам христиан Павел казался резким, порой фанатичным до жестокости, всецело преданным вопросам новой веры. 

Но нет, не служению Спасителю был верен апостол. Из письма, спрятанного мною, следовало, что всю оставшуюся жизнь свою от встречи в Дамаске до казни он искал женщину с ласковыми серыми глазами, которая сказала ему на исходе этих трех дней:

- Ищи меня у христиан. С ними хожу. 

Даже зная, что близится день, когда его голова падет на плахе по приказу кесаря, Павел мыслил не о Спасителе, не о Сыне Человеческом. Он думал и писал лишь об этой женщине, о плотском грехе, которому они предавались в Дамаске, с такой страстью, что я чувствую волнение, которого не испытывал множество лет. Он нарисовал ее на полях своего письма.

Я храню пергамент среди трудов Фомы Аквинского, защитника истинной веры, и перечитываю его несколько раз каждый день. Мне и стыдно и мучительно читать, ведь я никогда не знал женщин. Многие послушники бегали тайком по ночам за стены монастыря за дешевой любовью, но я не ходил с ними, опасаясь насмешек за малый рост.

Кого винить в том, что я калека? Мать, лица которой не помню? Отца, что бил ее от отчаяния нищей крестьянской судьбы в грудь и в живот, чтобы не были видны следы, когда мать ходила к исповеди?

 Я гордился своими знаниями латыни, греческого и даже арамейского. Я читал отцов церкви, спорил с ними и переполнялся греховной гордыней. Но все мое тщеславие, греховное и жалкое, исчезло, когда я прочел эти строки в древнем пергаменте:

- Ее тело светилось в ночи. 

Той ночью, которая последовала за днем, когда я прочитал древний пергамент и спрятал его, впервые в жизни я услышал во сне женский смех. Она сказала:

- Ну что же, монашек? Боишься ты меня? – И я узнал ее – возлюбленную апостола Павла. 

Сон мой стал беспокоен. Постыдные мысли приходят ко мне. Во сне я вновь слышу этот насмешливый голос с чуть заметной картавинкой, когда она дразнит меня. Я спрашиваю ее о встрече в Дамаске, но она всегда уходит от ответа. Задолго до рассвета, когда мы встаем на matutinae, я шепчу привычные слова молитвы, а мысли мои обращены к этой женщине, которой нет на свете уже полторы тысячи лет. 

Раньше мне были приятны нечастые визиты братьев в библиотеку монастыря, их уважение к моим скромным познаниям. Теперь же, когда я прячу письмо Павла и покрываю тем самым его обман святой церкви, я избегаю любых встреч и не вступаю в разговоры в трапезной или в клуатре близ колодца для омовений. Собственно, мы не говорим, ведь мы держим обет молчания. Слова нам заменяет система знаков руками. 

Я знаю, что должен осудить обман, способный подорвать веру в Учителя, принявшего на себя все грехи человечьи. Если этот пергамент попадет в чужие руки, пошатнется вера преданных истине. Но, если рухнет вера, орды язычников с мечом, огнем и жаждой вкуса крови придут в наши города, к стенам наших монастырей, чтобы их уничтожить. Как же будут торжествовать безбожники евреи!

Но разве истинно предан был Павел новой вере? Нет же. Как осла на вервии вела его надежда на встречу с этой женщиной, которую он ни разу не назвал по имени. Павел, муж низкорослый, с осанкой, полной достоинства, провел в плотском грехе три лишь дня и стал, в угоду ей, проповедовать благую весть язычникам. 

К тому времени, когда Павел писал это письмо-прощание, любимая им женщина с ласковыми глазами была уже, наверно, казнена, хотя ее голос и звучит в моих снах. И все же в последней строке апостол, обращая наконец свои мысли к вере, заклинает нашедшего сжечь письмо, чтобы его не прочли ни язычники, ни истинно верующие. 

***

Пергамент в огне горит не быстро. Крепко впилась в свиток буква “Бейт”. Медленно расплывается в огне страстный Алеф и вкрадчивый Ламед. В мягкий пепел обращается дерзкий рисунок женщины на полях древнего свитка.

Я смотрю на огонь, который уносит эту единственную в моей жизни женщину, и забываю об угрозе ночных грабителей. Мне кажется, я убиваю ее своими руками. Бросаюсь наземь, в горячий пепел, ползаю на коленях, разгребая угли. Я не чувствую, как лопается кожа на обгорелых пальцах. Пытаюсь спасти хотя бы ее изображение, но поздно, поздно. Она ушла от меня навсегда. И никогда уже более я не услышу во сне ее голос. 

Вдруг поднимается ветер. Дует все сильнее, бросает в лицо пепел. Пепел смешивается со слезами на щеках. Гаснет мой костер. 

Ветер стихает.